Мать ушла гулять с Дениской и потрещать со всеми соседками. Шаболдин для приличия перекинулся с кентом парой слов и удалился, чтобы не влезть в лишнее и не попасть потом в непонятное. Осталась Маша, и её было не прогнать. Ей хотелось послушать, аж сгорала от нетерпения. А Лабуткину сделалось плевать на секреты. После ледохода он стал относиться к Маше с какой-то снисходительной, слегка отстранённой, но ещё более тёплой любовью. Пылкости стало меньше, а привязанности больше. Он объявил, что жена в деле, и при ней можно говорить.
Зелёный распинался посреди кухни как умалишённый. Было видно, что ему очень страшно.
— Не везёт нам с тобой, — сказал грустно Лабуткин.
— Со мной? — встрепенулся Зелёный. — Чего это сразу со мной? С марамоем старым нам не повезло, а со мной всё в порядке. С нами всеми всё путём.
«Так в порядке, что скоро опять к Герасимову пойду гильзы снаряжать, — подумал Лабуткин. — Чёткий у тебя путь — подельников отстреливать».
Конфузную тишину нарушила Маша.
— Что притихли, пацанчики? Как выбираться будете?
— Как? — огрызнулся Лабуткин.
— Каком, Саша! Как ты раньше делал. Я не глухая. Я всё слышала, что Шаболда тебе наговорил. Если старый пень угрожает, убей его, как всех остальных. Он свой век прожил и сейчас нашу жизнь заедать начнёт. Зелёный, не будь тряпкой, скажи что-нибудь.
— Ну, да… — промямлил Зелёный, подавленный её напором. — Надо с Хейфецем порешать.
Маша развернулась к мужу.
— А ты что молчишь?
— Что тут говорить… — буркнул тот. — Надо. Только где? Он в городе хребтину гнёт. Постоянно крутится среди людей. К нему не подберёшься.
— Не совсем так, — начал Зелёный. — Не всегда.
Маша ткнула руки в боки.
— Ну?! Договаривай, раз начал. Я за вас, мужиков, должна думать? Какие же вы все рохли.
В замочную артель, где трудился Хейфец, можно было позвонить и вызвать мастера на дом.
11 апреля он отправился чинить замок, как «самая важная мастер», на чём женский голос с чухонским акцентом настаивал по телефону.
Большая финская деревня Хирвости стояла на пятом километре Колтушского шоссе, неподалёку от Пороховых. Хейфецу случалось выбираться подальше, и это было ему на руку. За выезд заказчики платили дополнительно. Он взял чемоданчик с инструментом и отправился в путь.
Дело было прибыльное. Чухонка-молочница хотела починить замок на сундуке, который ей приспичило запирать. Знать, нашлось что хранить, она платила щедро. Замок от старости прикипел коррозией и встал камнем. Дело было простое, но муторное. Пока снял, пока разобрал, пока вычистил и шлифанул нулёвкой, смазал, собрал, проверил ключ, солнце покатилось к закату.
Всё это время в доме крутилась молодая кругленькая бабёнка, бойкая на язык и смазливая. Русская, Машей звать, видать, соседка или подружка, кто этих баб разберёт? Когда хозяйка рассчиталась с мастером, девка тоже засобиралась.
— Пошли вместе? — предложила она, и Хейфец не стал возражать — вместе веселей.
Стоял ранний весенний вечер последнего рабочего дня шестидневки. Хейфец шагал как молодой, удивляясь себе и поглядывая на Машу, с которой полдня перекидывался шуточками.
Она явно ему благоволила.
Душа слесаря пела!
«Что, если её уговорить? — думал Исаак Давыдович. — Шмара, как есть, шалашовка деревенская. Пару червонцев дам и срастётся».
Все горести были позабыты. Впереди маячило настоящее приключение!
— Погуляем, Маша?
Невинный и вполне понятный рабоче-крестьянскому классу вопрос нашёл у спутницы уместный ответ:
— За деньги, Исаак Давыдович, иначе мне стеснительно.
«Стеснительно в средствах живётся», — правильно понял видавший виды слесарь и для приличия уточнил:
— Почём любовь?
— Тридцатка, — быстро ответила Маша, и это убедило в чистоте её намерений — цена была чуть выше средней, но девка выглядела молодо, едва за двадцать.
Деньги у Хейфеца водились — Зелёный максал по мере реализации, а прямо сейчас в кошельке лежали заработанные у чухонки червонцы.
— Куда пойдём?
— Да в лесок, — стрельнула глазками Маша на Пундоловскую рощу.
— Сыро, — усомнился Хейфец.
— Наше дело молодое — я тебе отсосу, а потом стоя дам.
И слесарь согласился.
Они отошли в лес, но далеко углубиться в мокрые заросли Хейфецу помешал негромкий металлический щелчок.
Исаак Давыдович обернулся. Позади стоял — совсем близко — Лабуткин и целился ему в голову из блестящего револьвера.
— Что, старый козёл, допрыгался?
Старый слесарь замер со спущенными штанами и потом, мелко переступая, развернулся.
Лабуткин некоторое время молча взирал на него сверху-вниз, а на губах играла брезгливая усмешка.
— Отойди, Маша, — сказал он.
Хейфец всё понял. Он не испугался.
— Что смотришь как солдат на вошь? — напоследок огрызнулся слесарь. — Не нравлюсь?
— Краше гроб кладут, — процедил высокомерно Лабуткин.
— Краше возле параши. Смотри, сам там не окажись, — продолжал ерепениться Хейфец.
