— А тебя, — в свою очередь спросил Миша, — сильно зацепило?
— Ерунда, — ответил Вася. — Когда по рукаву щёлкнуло, я сначала подумал, что пробило насквозь, только на взводе ничего не чувствую, а посмотрели — синяк. Рубашку порвало. По зёбрам скользнуло, но там ерунда.
На самом деле было наоборот, а чувства обманули.
— А что с Яков Санычем? — по-приятельски спросил Миша.
Но приятелей в Управлении у Панова не было. Были только товарищи. Однако же общество одних товарищей было предпочтительнее, чем общество других. Не столько безопаснее, сколько приятнее.
Вася отчерпнул ложечкой суфле и сказал:
— Как всегда, лёг на профилактику.
— Нам бы всем поберечься, — рассудил экономический опер.
— Куда там… — молвил оперативник убойной бригады. — Жить бы.
— Всё у нас впереди…
Саймин отпил свой компот и молвил:
— Знаешь, как это чудесно — выискивать связи? Распутывать запутанные коммерческие схемы? Разматывать весь их гадючий клубок? — глаза его сощурились. — Я их всех урою. И найду. Найду и урою, — Саймин жадно откусил чёрный хлеб, не думая о том, что только что сказал.
Они стояли друг напротив друга. Вася отправлял в рот нажористое суфле. В столовой пахло дрожжами.
— В прозрачности движения экономических средств заключается вся суть социализма, — провозгласил Саймин. — Ты хоть понимаешь основу?
— Где мне? Я по убою… — осторожно молвил Панов, чувствуя, как Саймина заносит.
Миша продолжил речь с философским жаром, серые глаза его стали совсем мечтательными, бледное лицо застыло:
— Мы доработаем до конца, вот увидишь! В конце концов, мы сделаем экономические преступления попросту невозможными. В государстве не останется места для наличных денег и валютных ценностей. Задача органов внутренних дел путём контроля над частником сузить горизонты экономики. Всё меньше и меньше торговых операций. Всё меньше и меньше предпринимательской инициативы. С каждым годом всё меньше денег. Отказ от денег — вопрос гражданской самодисциплины и самоограничения. Каждый советский гражданин должен осознать меры своих потребностей и доложить о них в контролирующие органы. И когда потребности граждан будут определены и учтены, станет возможно разработать план производства товаров широкого потребления, которые могут отпускаться без денег. И тогда наступит коммунизм.
«Саймина расстреляют, — грустно подумал Вася. — Слишком глубоко смотрит и слишком открыто выражается. Система таких отторгает. Однажды о нём доложат на комсомольском собрании. А заявленный им процесс продолжится и углубится, не встречая наших нареканий».
Слушая его и думая о своём, Вася черпан полными ложками остатки воздушного суфле и запивал большими глотками сладкого компота.
— Краснобай ты, Мишаня, — хмыкнул он.
— Я так люблю барыг, — признался опер Саймин, — что превосходно их понимаю и с удовольствием приземляю.
— Нравится тебе? — спросил Вася.
— Нравится.
— Вот и мне нравится, — Вася почувствовал, как дрожжевое суфле вступило в кооперацию со сладким компотом и подняло революцию. — Махну-ка я на толчок. Стрельну очередями.
В этот день Лабуткин места себе не находил. Проснулся после смены в хорошем настроении, но за обедом пригорюнился и на вопросы домашних не отвечал. Потом Маша что-то шепнула свекрови, а та закивала и чуть не расплакалась. Лабуткин же поиграл с сынишкой, словно пытаясь найти утешение, однако не отыскал, обулся, оделся и вышел во двор.
Затеял колоть дрова, но бросил. Едва не угодил топором по ноге. Стал укладывать в поленницу, посыпалось, ушиб-таки палец. Начался дождь. Лабуткин в грязной обуви зашёл в избу, скинул фуфайку, надел пиджак, шляпу, плащ и, ни слова не говоря, свалил.
В магазине купил бутылку водки. Он пёр по улице Коммуны, без разбора ступая в лужи. Злой ветер бросал в лицо воду и продувал до мозга костей, но Лабуткин почти не обращал внимания, а только кривил губы и сплёвывал.
Он забрёл на соседский двор и постучал в двери. Старик Трофимов был дома. Да и куда бы ему идти? В избе было натоплено. Густо пахло лежалым тряпьём и сопревшим сеном, но ничем съестным.
— Саша? Не ждал тебя, — растерялся Трофимов. — А ты как? Случилось чего?
Лабуткин, не снимая мокрого плаща, дошёл до кухонного стола.
— Помянем, Никифор Иваныч? — предложил он, выставляя бутылку.
— Кого? — испугался сосед.
— Руку мою. Годовщина.
Лабуткин повесил на гвоздь плащ, скинул в сенях ботинки, присел к столу. Никифор Иванович засуетился. Выставил миску квашеной капусты, нарезал чёрного хлеба, придвинул солонку.
— Извини, Саша, больше ничего нет.
— Ничего, — Лабуткин уложил ломоть на блюдце, посыпал солью. — Первый сорт.
Старик Трофимов выставил рюмки. Открыл бутылку и налил.
— Неожиданно, Саша, — сев на табуретку, он ждал с заметным страхом.
— Прости, Никифор Иваныч, не к кому мне больше пойти.
— Храни тебя Господь, — тепло и негромко утешил старик.
Лабуткин поднял рюмку, еле заметно кивнул и опрокинул. Сосед тоже. И немедленно налил ещё.
