Он видел на войне и потом в Петрограде таких людей. Покалеченных, замкнувшихся. Делающих вид, что жизнь продолжается и всё осталось по-прежнему, но не верящих в это и меняющихся на глазах.
Наблюдать то же самое у сына давнего своего товарища было больно.
Трофимов знал, чем это заканчивается.
Когда на Гражданской погиб Лёшка, Авдотья Филипповна сделалась, как в воду опущенная, а потом легла, не вставала неделю и отошла. Эти признаки Трофимов сейчас наблюдал у Саши, которого полюбил как сына, и знал, что словами ничего не исправишь.
Он только молил Бога, чтобы всё наладилось. Никифор Иванович не хотел даже думать, что наган и трупы в лесу как-то связаны. Он гнал эти мысли от себя. На душе было тошнотно.
Лабуткин, не чокаясь, выпил. Посидел немного и промолвил:
— Сожрёт меня Машка.
— Что ты, Саша? — упрекнул Никифор Иванович.
— И мать сожрёт.
— Ты нагнетаешь…
— Налей. Давай ещё выпьем. Не знаю, встречу ли следующую годовщину.
Трофимов беспрекословно набулькал, — Всё образуется…
— Не знаю, — Лабуткин выпил и съел ломоть чёрного хлеба с солью.
Он сидел и смотрел на ходики. На синем жестяном циферблате чёрные стрелки указывали пять часов. И тут заревел гудок «Краснознаменца». Разом к нему присоединился, потише, гудок Химкомбината. Часы были точные.
Заводской гудок однако же понукал обоих работяг встать и куда-нибудь пойти. Неважно куда, но по гудку полагалось двигаться. Оба поняли, что им пора.
— Возьми, Никифор Иваныч, — Лабуткин достал из кармана несколько бумажек по три червонца и положил их на стол. — Купи харчей на рынке. А потом мы борова заколем, и мяса будет хоть лопни.
— Бог с тобой, Саша, — прошептал старик. — У тебя семья. Своих прокорми.
— Не боись, — обнадёжил, усмехнувшись, Лабуткин. — У меня хрустов ещё много.
Сосед не то, чтобы не верил. Сумма, лежащая на скатерти, превышала зарплату легкотрудника. Эти деньги не могли достаться парню честно. Трофимов не боялся принимать краденое. И хотя старик хотел есть, рабочая гордость не позволяла брать подачки.
Молчание затянулось.
— Возьми, как человека прошу, возьми, — Лабуткин придвинул к нему бумажки. — Не побрезгуй.
Но старый рабочий не притронулся к деньгам.
Лабуткин тоже не дотронулся до них.
— Опять за старое? — спросил Никифор Иванович.
— А куда мне деваться?
Старик не спрашивал про револьвер. Всем всё было ясно.
День уходил. Ходики тикали. Лабуткин смотрел на стрелки и думал, что надо подтянуть гирьки.
Он встал и пошёл к дверям, на пороге обернулся.
— Скоро Чемберлена будем на ножи ставить, — предупредил захмелевший Лабуткин. — Отожрался, свинья, на пролетарских харчах. Довольно ему блатовать!
— Чемберлена?
Дождь кончился, но ветер не унялся. Он вбивал сырость в грудь и вышибал из башки хмель. Денёк выдался исключительно промозглым, подстать настроению.
Лабуткин не закончил поминать себя. В магазине он купил две бутылки пива, постоял у прилавка, поразмыслил и взял шкалик водки. Рассовал по карманам и с пивом в руке спустился по ступенькам. Тут же, у крыльца, зацепил краем крышки за железяку, дёрнул, сорвал пробку и приложился. Он стоял и пил, никуда не торопился. Пузырьки приятно щипали язык. Усадив половину, Лабуткин медленно пошёл по улице Коммуны, огибая лужи. Навстречу ему двигался с работы народ и неодобрительно посматривал на здорового мужика, который средь бела дня на ходу потребляет пиво, а в карманах у него есть ещё. С некоторыми он здоровался. Все завидовали ему.
Возле дома 72 он встретил зашедшего за калитку Шаболдина. Встали, облокотившись на забор. Выпили из горла водки, полирнули пивком. Шаболдин многозначительно помалкивал. Пьяным Лабуткина он видел только по большим праздникам. Однако Первомай прошёл, а вот знаменательный вывоз работяг на раскорчёвку состоялся год назад. Шаболдин сопоставил эти факты и постарался воздержаться от лишних вопросов, да и вообще вести себя так, будто ничего экстраординарного не происходит.
— Браток, я особо не буду, — отказался Шаболдин от добавки хлебного вина. — Только со смены, надо на кишку чего-нибудь закинуть.
— Ты со смены и я со смены, — криво ухмыльнулся Лабуткин. — Но смены, они разные бывают.
Шаболдин не стал спорить с пьяным другом, а только покивал. Лабуткин однако же не унимался, ему пришла в голову новая мысль.
— Слушай, пока я в больнице валялся, ты Машку с Зелёным вместе видел?
— Не припомню, — тактично ответил Шаболдин. — А почему ты спросил?
— Всё думаю, откуда у Маши деньги брались, если она не работала? — изрёк Лабуткин.
— В самом деле, откуда? — философски ответил Шаболдин. — Вопрос вопросов.
— Знай семейную жизнь!
— Мы с Валькой заявление подали, — перевёл разговор на схожую тему Шаболдин. — Нам в ЗАГСе дали время подумать, но дату регистрации назначили. Так что я на Вальке женюсь, это окончательно.
— На Вальке Кутылёвой? — заржал Лабуткин.
У Митьки была старшая сестра, которую никто не брал в жёны, но с которой все охотно гуляли.
— Ты что? На Кутылихе? — обалдел Шаболдин. — На Вальке Чебаковой!
