Вася записал имена, а потом вызвал гражданина Ширяева повесткой для дачи показаний. Он знал, как действует казённая обстановка Управления ленинградского уголовного розыска на случайного человека. Испуг, ожидание в страхе и сильное опасение, что на волю не выпустят, которое нередко оправдывалось. Иногда, помурыжив несговорчивого свидетеля несколько часов в клетке при дежурной части, получали обстоятельные показания и отпускали без оформления задержания.
Старый мастер не запирался и сразу рассказал всё.
— Было такое. Но не револьвер. Детальки в мешочке. Никифорыч принёс. Ствол отдельно, барабан отдельно, курок, собачка, боковины порознь. Игрушка такая. Он бы выстрелить не мог. Пацану хотел пугач подарить.
— Какой системы револьвер?
— Похоже, точили под наган. Да всё такое зализанное, заполированное, что дрянь получилась. Халтура сразу видна.
— Давно с ним знакомы?
— До Революции. Мы тогда на Пороховых жили, а потом я к жёнке переехал.
— Как зовут вашего знакомца?
— Трофимов Никифор Иванович.
— А почему «Никифорыч»?
— Не знаю. Так прозвали. С детства повелось.
— И где проживает ваш Никифорыч?
— Улица Коммуны, дом девяносто семь, — сразу и без запинки выдал Иван Анатольевич.
Он это помнил с детства.
Адрес бригадира Пороховской бригады Бригадмила Панов узнал, позвонив в отделение милиции.
Подгадав часам к пяти, чтобы Шаболдин вернулся с завода, Панов сошёл на остановке 30-го трамвая и зашагал по улице Коммуны, удивляясь, как причудливо кидает карты жизнь. Не хуже, чем на трюмо королевы Марго. Он подумал, что надо навестить Виолетту прямо сегодня, но тут же выкинул из головы постороннее. Пороховской бригадир торчал у себя во дворе и выпивал из горла с высоким молодым гражданином пролетарской наружности, странно для буднего дня наряженным в плащ и шляпу. Франт был навеселе, словно что-то праздновал.
Незнакомец заржал.
«Сидевший», — отметил Вася.
Он подошёл и сказал:
— Здравствуйте.
— Здравия желаю, — кивнул крупной головою своей Шаболдин, а товарищ его смерил через плечо взглядом, развернулся и сдержанно произнёс:
— Здорово.
Глаза его ощупывали Васю пристально, как не чувствовалось даже на малине у Старолинского.
Он держал правую руку в кармане. В левой руке зажата бутылка пива.
— Шёл мимо… — начал Панов.
— Пойду я, — подмигнул франтоватый незнакомец своему приятелю. — Не прощаемся.
— Давай, братишка, — сдержанно ответил Шаболдин.
Когда незнакомец отчалил, Панов причалил на его место.
— Не помешал?
— Нет, конечно, — обрадовался бригадмиловец. — Да вы заходите. В ногах правды нет.
«Правда начинается с почек», — подумал сотрудник уголовного розыска.
В избе было тепло и вкусно пахло. Полноватая женщина выплыла из-за печи.
— Мать, у нас гости.
— Здравствуйте, — мягко сказала женщина. — Обед подавать?
— Я на минутку, — быстро сказал Панов и обернулся к помощнику милиции. — Я поговорить хотел.
— Давайте, пообедаем, у нас щи хорошие, — пригласил Шаболдин, но тем лишь заставил Васю кинуться в полный отказ. Это бы Чирков сел за стол и за обедом глубоко влез в душу информатору, а молодому оперу показалось недостойным поступком выуживать за едой сведения о соседях, чтобы потом посадить их, обманув доверие человека, который мог с этими соседями дружить или состоять в родстве.
— Большое спасибо, я недавно обедал, — соврал Вася. — Я на пару минут. Буквально, за консультацией.
— Конечно, — сообразил Шаболдин. — Мама, мы покурим на крыльце, я сейчас вернусь.
— Не задерживайся. Скоро отец придёт.
Панов обозревал жильё бригадмильца. Тут было чисто, всё дышало надёжностью и обдуманным подходом к жизни.
Стол на толстых ножках. Массивные стулья, самодельные и неуклюжие, но тщательно отделанные и покрашенные. На прочной лавке — большие кадушки с водой. За приоткрытой рубленой дверью Панов увидел в комнате широкую деревянную кровать с горкой подушек, над нею висело пара перекрещенных ружей и кожаный ягдташ старой выделки, а над ними — веер из глухариных перьев.
Вышли на крыльцо. Шаболдин достал пачку «Ленинграда», и Вася не стал отказываться, второй раз подряд было бы совсем неприлично.
— Кем друг работает? — поинтересовался он для затравки. — Тоже на «Краснознаменце»?
— На Химкомбинате, в котельной.
— Часто пьёт?
— Да что вы! — смутился Шаболдин, вероятно, щеголеватый работяга был ему близок. — У него ни одного прогула. Передовик! На нём мать, жена и ребёнок сидят. Сашка разгильдяйства себе не позволяет. А что пивка бутылочку дёрнуть после смены, так это не возбраняется. Главное, чтобы не в ущерб делу.
— Да я не против, — сказал Вася, который в целях оперативной работы позволял себе куда больше. — Что я пришёл-то. Вы здесь живёте. Знаете Трофимова из дома девяносто семь?
— Знаю, Никифор Иванович, — посерьёзнел Шаболдин. — Тут все друг друга знают.
— Хорошо, — кивнул Панов. — Что о нём скажете — семья, дети, внуки?
Шаболдин вздохнул.
— Какие внуки… Живёт одинокий старик. Жена померла, сына в Гражданскую убили, он в ополчение записался. Дочка от круппа, но это ещё раньше. С тех пор как перст.
— Кем работал?
— Токарем на «Краснознаменце».
— У него родственники есть?
