— В хлеву мы не развернёмся. Надо выгнать его, а потом на дворе валить. Саша, ты ложись ему на задние ноги, всем телом держи. Ты, Витёк, — сказал он Шаболдину, — держи голову и правую переднюю ногу, прижимай их к земле. Я отвожу за левое копыто, чтобы грудь открыть. Митя, суй ножик между третьим и четвёртым ребром. Я тебе пальцем покажу куда. Свинья мало чем от человека отличается и орёт противно, но ты её не бойся. Главное, не лупи с наскока, а примерься и тыкай со всей силы. Нож я наточил, зайдёт как в масло. Дави до самой ручки. Когда в сердце войдёт, ты почувствуешь, как инструмент дёргается. Потом, главное, не спешить. Подержим борова чуток, он и затихнет.
Но затихли все пацаны, которые с детства знали, что Трофимов ушёл с завода на Первую мировую, оттуда вернулся на завод и больше никуда из города не выезжал. Да и живности в его хозяйстве не водилось, даже кур.
— Никифор Иваныч, — осторожно спросил Шаболдин. — А что ты на войне делал?
— Телефонную связь прокладывал.
— По полю боя?
— Как прикажут.
— И под огнём?
— Всякое случалось. Бывало, ночью ползёшь с катушкой, а навстречу ползут такие же германцы.
— И… чего?
— Стрелять-то нельзя, — пожал плечами Никифор Иванович. — По нам с обеих сторон огонь откроют и всех положат. Ночью на позициях разбираться не будут, чай, не в собесе.
— И чего?
— Порешаем промеж собой, остальные дальше поползут.
— Да ну к чёрту, — Лабуткину аж ком к горлу подступил. — Митька, готов?
— Даёшь Чемберлена!
Боров Чемберлен был не дурак. С утра к нему проявили странную заботу — отмыли тёплой водой, чесали за ушком, то и дело заглядывали в хлев, говорили ласковые слова и притом не кормили. Тут кто угодно заподозрит подвох.
Потом во дворе собрались мужчины и, возбуждённо переговариваясь, начали греть воду на костре. Пахло горелым деревом и предательством.
Боров догадался, что праздник в его честь.
Когда дверь открылась и зашли мужики с огромным свинорезом, Чемберлен понял всё.
И выказал категорическое недоверие.
— Дави империализма гиену, могучий рабочий класс! — орал Митька.
— Машка, мы упустили Чемберлена! — докладывал, едва переступая ногами от хохота, Лабуткин.
Боров Чемберлен вырвался из свинарника, пронзительно визжа, и метался по двору, грозя убежать на улицу Коммуны.
— Давай, ребята, загоняй его! — Никифор Иванович отсекал свинью от калитки, тыча в рыло пустым ведром.
Ведро было как пасть и надёжно отпугивало.
— А это Джозеф или Невилл Чемберлен? — явил политическую подкованность Митька.
— А мы кому ответ давали? — Лабуткин махал метлой, но помогала она слабо.
— Министру иностранных дел и лауреату Нобелевской премии мира Джозефу Остину Чемберлену, — быстро ответил Кутылёв, который со скуки в транспортном цеху повадился ходить на лекции и овладел политической грамотой.
— Его и ловим, — Шаболдин прыгнул как тигр, сбил борова на землю. — Чемберлена на перо!
Лабуткин кинулся на ноги. Они напали, как условились, даже ухитрившись не порезать друг друга. Над улицей Коммуны взлетел истошный всхрюк. Нож глубоко утонул в сердце борова.
— Привет Кантону! — пыхтел Митька. — Вот наш ответ Чемберлену!
— Машка, тащи таз! — крикнул Лабуткин, прижимая лягающиеся задние ноги.
Боров утратил силы, только шумно дышал. А потом затих. Тушу подвесили вниз головой за притолоку сарая. Лабуткин вскрыл жилу. Бурля и булькая, хлынула пенящаяся свиная кровь.
— Не изгвоздались, — с удивлением отметил он. — Чище, чем в шею забивать.
— Вот! — сказал Никифор Иванович. — Учись.
— Кровяной колбасы наделаем, — заверил Лабуткин.
— Как Бог даст, — говорил Никифор Иванович, который за годы советской власти отвык хорошо питаться и утратил радость к жизни. — А теперь не грех и остограмиться.
Маша выставила на доски к костерку бутылки и жестяные кружки. Плеснули водки.
— С почином!
Кружки звякнули краями.
— Ух, — Лабуткин занюхал рукавом, в глазах зажглись огоньки. — Митька, тебе по первому забою положено причаститься.
— Чем?
— Кружкой свиной крови.
Шаболдин гнусно ухмыльнулся.
— Ты это серьёзно?
— А ты с лица сбледнул, что ли? — подначил Лабуткин.
Маша захихикала, тогда Кутылёв распрямил плечи и гордо сказал:
— Давай!
Зачерпнули из таза парящейся свиной крови. Митька нехотя принял липкий крухан, долго играл желваками, потом собрался с духом, разжал челюсти и в несколько глотков усадил содержимое.
— Во-от! — сказал Шаболдин.
— Попил кровушки Чемберлена? — спросил участливо Лабуткин.
Митька проглотил вставший из нутра ком и заодно остатки причастия.
— Как тебе? — Никифор Иванович достал портсигар, закурили.
— Редкая дрянь, — Митька утянул папиросу в три затяга, ему малость полегчало. — А вы все, что ли… причащались?
— Что мы — дураки?
— Ну, вы сволочи…
— А ты — кровопийца, натуральный вампир.
— Все видели.
Тушу опустили на землю и потащили к костру, где ждали своей очереди хвойные ветки. Осмаливали лапником долго. Ещё дольше бока скребли и мыли, пока они не приобрели гладкий розовый вид. Потом Никифор Иванович сунул руку по локоть в зад свиньи и выгреб пригоршню навоза.
— Вот и премия мира, — сказал Шаболдин.
Митька позеленел.
