Переступая порог школы, особенно общей, такой ребенок уже хорошо представлял, что не должен по наивности рассчитывать на равное и справедливое к себе отношение ни со стороны соучеников, ни со стороны учителей. Так, один из видных деятелей движения сэммин конца XIX — начала XX в., Миёси Ихэйдзи, в своих воспоминаниях о своем поступлении в 1883 г. в школу писал: «Когда меня ввели в класс, учитель сказал: „У нас теперь будет учиться этот мальчик из Сакамото (название поселка париев.—
3. Х.)“. Взоры всех пораженных этим сообщением учеников обратились на меня. Все сидели за партами по двое, только меня посадили отдельно за последнюю парту. На переменах и занятиях по физкультуре все избегали меня. Единственный вид общения — это насмешки и издевательские вопросы, например, о том, как же жители бураку справляют большую и малую нужду. Даже учитель истории с презрением допытывался у меня, откуда же мы взялись, кто мы такие — когурё3 или эдзо?
Но все же я учился хорошо. И однажды я случайно услышал, как наш учитель в связи с этим стыдил школьников: „Разве вам всем не стыдно, что какой-то ничтожный эта — лучший ученик вашего класса?11» [73, с. 204].
В смешанных школах детям сэммин не продавали завтраки, они-не имели права пользоваться общими умывальниками и туалетами.
Обучаясь в учебных заведениях, дети из бураку иногда пытались скрыть свое «позорящее» происхождение, что было в какой-то степени возможно лишь с согласия и при поддержке родителей. Ибо в этом случае даже посылки и деньги своим детям последние должны были посылать через каких-либо более терпимых к ним «обычных» японцев, чтобы ученики по обратному адресу не могли догадаться о социальном происхождении их товарища. Не удивительно, что в такой ситуации дети сэммин привыкали стыдиться своих родителей, что делало нравственную цену за подобную попытку «выбиться в люди» очень высокой для всей семьи сэммин.
Школа буржуазной Японии стала дополнительным этапом обязательных для париев унижений, новым жизненным курсом сегрегации, но далеко не последним. Следующим этапом становилась армия. Когда наступала пора призываться, выяснялось, что в мобилизационных списках «заботливой» рукой представителей военной администрации уже было особо отмечено их происхождение буракумин. А эти значки должны были предопределить и их место в армии и характер отношения к ним. Их обычно привлекали к самым трудным и малопривлекательным видам службы-, лишали любой возможности продвижения по служебной лестнице, и они неизбежно становились объектом придирок, оскорблений и даже побоев со стороны солдат и офицеров. Военнослужащих-бу-ракумин повсеместно издевательски называли дайтайтё (воинское звание — майор, командир батальона), потому что офицеры в этом звании имели на погонах четыре нашивки [68, с. 218]. Это оскорбительное название стало армейским вариантом прозвища ёцу. О жестокости сегрегации в армии говорит тот факт, что не имевшие возможности добиться какой-либо моральной и физической защиты и доведенные до отчаяния солдаты-сэммин, случалось, кончали жизнь самоубийством [68, с. 238].
Отслужив в армии, житель бураку был уже преисполнен чувством пессимизма, недоверия, ненависти и отчаяния. Однако на этом его страдания не кончались. Любые новые жизненные задачи оказывались для него более сложными, чем для «обычного» крестьянина, ремесленника или рабочего. Ему гораздо труднее было освоить специальность, устроиться на работу и даже жениться. Занятия, требующие высокой квалификации, были для него недоступны. В бураку имелось мало возможностей получить работу, а за ее пределами ему всегда давали почувствовать, что он чужой и лишний. Повсеместно он официально определялся особым термином син хэймин, что, по существу, означало признание правомерности дискриминации.
Но даже если преодолев все трудности, житель бураку и овладевал какой-либо престижной профессией, в условиях господства идей и норм дискриминации он все равно не мог нормально жить и работать. Клеймо гонимого оставалось на нем всю жизнь. Така-хаси Садакити, например, изложил историю одного учителя, который честно и ревностно трудился в школе и пользовался там большим уважением. Но только до тех пор, пока родители его учеников случайно узнали о его «грязном» происхождении. Узнав об этом, они начали протестовать против его работы в школе. Дети стали бойкотировать его уроки и всячески издеваться над ним. Естественно, он оказался вынужденным уйти из школы [68, с. 235]. Все его усилия и жертвы, принесенные ради получения высокой квалификации, достойной профессии, оказались напрасными.
В этих условиях сэммин часто были вынуждены по-прежнему заниматься традиционными видами работ. А тут практика дискриминации уже никак не маскировалась, сохранялись все ее старые унизительные формы. Достаточно отметить лишь один такой факт: нередко «обычный» японец, как и раньше, покупая у буракумин обувь, передавал ему деньги за нее привязанными к палке, чтобы не «осквернить» себя случайным прикосновением к жителю бураку.
