Во второй половине XVIII в. в это поселение ежегодно свозили уже более 100 тыс. различных шкур [71, с. 141—143]. Разбогатевшие на деловых операциях с ними семьи Ватанабэ мура обзавелись своими мастерскими, просторными домами. В их распоряжении появились значительные суммы денег, они стали нанимать слуг и работников. Уже не довольствуясь кожевенным производством, они все чаще прибегали и к другим видам деятельности: торговле и ростовщичеству. Иногда они предоставляли займы даже представителям «благородных» сословий, которые при необходимости готовы были поступиться своим социальным высокомерием и не обращать слишком серьезного внимания на «оскверненность» получаемых таким образом денег [71, с. 141— 143]. К концу века в Ватанабэ мура сложилась группа перекупщиков готовых изделий (тонъя), на которых работало более 400 ремесленников-надомников [71, с. 143]. Все это мало чем отличалось от процесса усиления предпринимательской верхушки в «обычных» городах и селах Японии.
Но наряду с этим в Ватанабэ мура, как и везде, происходил и другой процесс — крайнего обнищания основной массы жителей деревни, возникновения новых форм зависимости. К концу века в этом бураку проживало более 4 тыс. человек. Состоятельными и относительно благополучными были только несколько десятков из них и составлявших вышеупомянутые семьи. Более 400 жителей работали на новых своих хозяев и имели какой-то доход. Прочие жители этой деревни добывали жалкие средства к существованию тем, что ночами тайком охотились в селах и городах на бродячих кошек и собак и изготовляли из их шкур различные мелкие изделия на продажу [75, с. 462] или же просто нищенствовали.
Процесс роста имущественного неравенства и социального расслоения происходил и в сельских бураку. Правда, гораздо медленнее и в еще более трудных условиях, что объяснялось как общими, так и специфическими факторами. Прежде всего, тем, что в целом процесс социального расслоения был в значительной мере порождением города, городской товарной экономики, и поэ-
тому деревню он охватывал с заметным опозданием. Кроме того, j
условия реализации этого процесса в земледельческих бураку были особенно неблагоприятными. Например, как мог житель бураку добиться какого-то благополучия, если там нищета и социально-политические трудности казались особенно непреодоли- <
мыми? Ведь земледольцы-буракумин не только обрабатывали лини, худшие участки земли и не имели права пользоваться общинными угодьями, но, по существу, им запрещалось заниматься и такими, довольно обычными в других деревнях, дополнительными, считавшимися престижными, видами производства, как прядение. ткачество и шелководство, которые стали уже в основном товарными отраслями. А их традиционные занятия, которыми они вынуждены были продолжать заниматься, чтобы удовлетворить свои минимальные потребности, приносили меньший доход. Кроме того, они не имели и относительно надежных источников обеспечения скота кормами, не могли запасать дрова и лекарственные травы. Поэтому их урожаи и денежные доходы были неиз- /
меримо ниже, чем у крестьяи-хэймин [7, т. I, с. 121—122].
Большинство земледельцев-буракумин, арендуя землю, тем не менее не становилось крестьянами не только по статусу, но и по образу жизни: преобладающее значение для них по-прежнему имел несельскохозяйственный труд. Они нанимались возить дрова, рыть канавы и колодцы, вить веревки, транспортировать грузы, а чаще всего —обрабатывать павший скот [7, т. I, с. 53].
Не удивительно, что деревин париев были по преимуществу поселениями бедняков, и стать чем-либо иным они вряд ли могли.
И все же в XVIII в. даже в них стали появляться отдельные хозяева, поднимавшиеся выше обычного уровня бедности. Благодаря огромным усилиям и различным ухищрениям они становились владельцами участков земли сравнительно хорошего качества [7, т. I, с. 31—32]. В некоторых бураку уже имелись отдельные относительно крепкие хозяева, владевшие не 1—2 танами земли, как большинство сельских сэммин, а участками в 1—2 тё, что было на уровне среднего «обычного» крестьянина [71, с. 147]. Феодалы обязывали их вносить и обычные для всех земледельцев подати, что постепенно освобождало их от «низких» повинностей сэммин и сближало по реальному положению и статусу с представителями второго сословия. Эти буракумин получали возмож- ! иость не только прибегать к найму работников для обработки : своих полей, но иногда и сдавать мелкие участки в аренду своим «собратьям» по сословию. Кроме того, как и другие богатевшие предприниматели, они с охотой приобщались к торговле и ростовщичеству. Все это объективно способствовало сближению «оскверненных» и «чистых» земледельцев, торговцев и ремесленников.
Таким образом, несмотря на специфичность своего проявления, общие закономерности развития феодального общества были достаточно действенными как в городских, так и в сельских поселениях эта.
