Свои явные неудачи и просчеты в осуществлении сословной политики власти пытались как-то компенсировать усилением социально-психологической сегрегации париев. Так, в частности, они стали более широко привлекать сэммин к выполнению политических по своей сути функций: участию в подавлении народных восстаний14, осуществлению охраны и наказания преступников, выполнению обязанностей шпионов, доносчиков и провокаторов. Усиливая сегрегацию, власти надеялись создать в стране такой психологический климат, который как-то оправдал бы ухудшение положения всех слоев населения.
Политика ужесточения сословной разъединенности и дискриминации жителей бураку воздействовала на все общество, в том числе и на положение внутри сословия париев. Она порождала в нем уродливую и жалкую по своей сути разобщенность и взаимную вражду. В связи с этим представители сэммин практически не ощущали и не осознавали своего социального единства и были резко противопоставлены друг другу. Одни предрассудки и мерь* сегрегации порождали новые, себе подобные.
Однако парии, поставленные в положение наиболее униженной и презираемой части населения страны, никогда не оставались лишь объектом любых актов насилия и произвола со стороны феодальной знати. Даже само ужесточение политики дискриминации в какой-то мере вызывалось и усилением сопротивления париев властям (см. [59, с. 71—72]). Несмотря на жестокую изоляцию от всего остального населения страны и поэтому крайне тяжелые условия борьбы, парии не раз отказывались от исполнения унизительной роли послушного орудия в руках правящих кругов. Их отпор властям и знати носил не только пассивный характер бегства от своих хозяев. Он все чаще принимал характер активного протеста. Об этом, в частности, свидетельствуют и беспрерывные жалобы властей на то, что «нравы жителей бураку в последнее время испортились».
В связи с определенной социально-экономической эволюцией групп париев в XVIII в. заметно изменились и стали значительно многообразней причины и цели их борьбы. Они выступали уже не только против каких-то отдельных актов унижения и произвола. Иногда они решались и на сопротивление ростовщикам и перекупщикам из числа сэммин и хэймин, от эксплуатации которых все ощутимее страдали. А земледельцев-буракумин, кроме того, волновали и проблемы аренды, налогов на землю, использования общинных угодий и т. д.
Следовательно, у эта и хинин кроме своих сословных интересов возникали цели, сходные с задачами бедняков-горожан и крестьян. Именно это обстоятельство создавало какую-то основу для попыток преодоления глубокой пропасти отчуждения, предпринимавшихся представителями разных сословий. Усиливавшаяся экономическая и социальная общность отдельных групп разных сословий иногда оказывалась сильнее политики разъединения и обеспечивала возможность совместных выступлений париев и хэймин против их общих врагов —знати, ростовщиков, перекупщиков, помещиков. Правда, такие выступления были еще крайне редкими событиями [65, с. 124].
Таким образом, явление сегрегации париев в XVIII в. все менее совпадало с приемлемой для знати и навязываемой сверху схемой не только в экономической и культурной, но и в политической и социально-психологической сферах. И признаки неспособности режима добиться последовательного осуществления принципов своей сословной политики даже в отношении дискриминируемого меньшинства, пожалуй, с наибольшей очевидностью свидетельствовали о нарастании его общего кризиса.
Глава четвертая
КРЛХ РЕЖИМА ТОКУГАВА И ПРОБЛЕМА СЕГРЕГАЦИИ (КОНЕЦ XVIII в. — 60-е ГОДЫ XIX в.)
В первой половине XIX в. кризис режима Токугава неуклонно нарастал. Суть кризиса выражалась в болезненном процессе перерождения феодальной структуры общества. В это время пути экономического развития Японии определялись уже не столько в замках и дворцах феодальной знати, сколько на формирующемся общенациональном рынке. В условиях развития товарно-денежных отношений независимо от воли властей возникали новые формы производства и общественных отношений. Последние воздействовали на образ жизни и мышления всех групп населения, в том числе и первого сословия. Наряду с представителями этого сословия, живущими только старыми идеями и нормами дворянской морали, появились и такие феодалы, для которых предпринимательская деятельность и доход стали главной целью и жизненной ценностью. Многие дворяне, разорившись, были вынуждены заниматься физическим или интеллектуальным трудом. Росли ряды ронинов, озлобленных, растерянных и мало ориентирующихся в менявшемся мире. В среде первого сословия нарастал неконтролируемый процесс социального размежевания, который был одним из весьма ярких показателей кризиса режима. Процесс социального разложения наметился и в недрах остальных сословий.
