В определенной степени в этом была заинтересована верхушка первого сословия или, во всяком случае, часть ее. Мы уже отмечали, что элементы буржуазности проникли тогда уже во все слои общества, в том числе и в сословие дворян. В XIX в. даже некоторые даймё занимались разнообразной предпринимательской деятельностью. Так, например, феодалы Сацума наладили у себя i производство воска, гончарных изделий, железа, бумаги, фарфора, лака, шелка, фаянса [32, с. 41—42]. Накопление в руках подобных феодалов-предпринимателей огромных капиталов, бесспорно, тормозило развитие самостоятельного класса буржуа, но не буржуазных отношений. Ведь они сами объективно способствовали их развитию. Но, допуская возможности каких-то преобразований общества, они обычно имели в виду создание в стране таких условий, которые обеспечили бы им выгоды и как феодалам и как буржуа. Подобная социальная двойственность наложила 1
что к середине века в его распоряжении находилось уже примерно 20—30% всей пахотной земли [16, с. 99]. Естественно, что его представители также стремились к определенному изменению существующей структуры общества, к таким преобразованиям, которые узаконили бы возможности их более свободного раз-вития.
Все более активной политической силой становилась основная масса крестьянства. Для нее процесс социального расслоения со-
словия выражался в основном в значительном усилении их гнета, в резком ухудшении их положения. Наряду с «привычной» зависимостью от феодального владетеля крестьяне все больше попадали в кабалу к помещику, кулаку, деревенскому предпринимателю, ростовщику. Каждому из них крестьянин был что-либо должен —или арендную плату, или проценты по кредиту, или обязанность отработать какое-то время и т. д. Таким образом, положение большинства крестьян становилось все менее устойчивым., особенно в периоды стихийных бедствий и голода. Все это вело к сокращению числа налогооблагаемых крестьян и уменьшению поступлений в государственную казну, что весьма ослабляло позиции режима. Разорявшееся и недовольное крестьянство выступало за стабилизацию своего положения, за проведение таких преобразований, которые дали бы ему возможность сохранить права на владение землей и сократили бы тяжесть поборов.
Усилению политической активности крестьянства способствовали стихийные бедствия, усугублявшие его тяжелое положение. Неурожаи, голодные годы в целом были довольно обычным явлением в феодальной Японии. По существу, у каждого поколения японцев в период позднего феодализма был свой большой голод, как у большинства европейцев — своя война. И в первой трети XIX в. в Японии было немало голодных годов. Однако голод, свирепствовавший в течение нескольких лет в 30-х годах XIX в., по своим масштабам и печальным последствиям может быть приравнен лишь к голоду 80-х годов XVIII в. И он имел, несомненно, совершенно исключительные социальные и политические последствия для страны в целом.
Тяжкие невзгоды этого периода начались в 1833 г., когда в большинстве районов страны сложились просто катастрофические условия для урожая. Поздние весенние и ранние осенние заморозки, наводнения, тайфуны и разрушительные ливни следовали с какой-то фатальной неотвратимостью. В результате собранный Урожай составил в разных владениях от 30 до 70% обычного урожая. Голод и запустение охватили многие области страны [32, с. 24]. Последующие два года не принесли облегчения: в ряде районов урожай опять оказался намного ниже минимально удовлетворительного. И в довершение бед в 1836 г. был повсеместно собран крайне низкий урожай — всего лишь 40% от обычного [7, т. I, с. 145]. Этот год оказался подлинной катастрофой для японского народа, в первую очередь для средних и низших слоев крестьян и горожан. Вместе с тем голодные 30-е годы способствовали и весьма быстрому обогащению наиболее оборотистых и беспринципных дельцов. Они стимулировали быстрое социальное размежевание внутри сословий и содействовали распространению в стране новых политических течений.
Следствием всего этого было увеличение в XIX в., особенно с 30-х годов, числа различных выступлений в городе и деревне. Они становились более мощными, возникали новые формы борьбы.
И хотя в народном движении все еще не было достаточной орга-
низованностн и целенаправленности, оно явилось, пожалуй, наиболее действенной силой, способствовавшей трансформации общества.
