Аркадий Петрович выбрался из канавы и подполз к нему.
— Дай-ка на минутку, — попросил он, беря винтовку.
Боец, так же настороженно косясь, протянул. Аркадий
Петрович, лежа на боку, отвел затвор. Звенькнув, выскочила и упала в траву гильза, но желтый новый патрон не появлялся: магазин был пуст.
— Обойму!
Боец протянул. Гайдар легким ударом загнал ее в магазин и закрыл затвор.
— А теперь... — Гайдар приподнялся на локтях. — Э, да у тебя и прицел не поставлен. — Метнув глазом, Аркадий Петрович передвинул прицельную планку. — Смотри.
Боец чуть приподнялся и стал смотреть: то на странного военного, который к нему вдруг привязался (нашел время когда учить!), то на плетень, куда был наведен ствол винтовки.
Перестрелка продолжалась, а незнакомец лежал неподвижно, словно не имел к ней никакого отношения.
Но вот над плетнем появилась голова в каске.
Выстрел.
Каска словно в изумлении замерла, а потом медленно и как-то боком исчезла за изгородью.
— Вот как надо стрелять, — произнес Гайдар, возвращая винтовку и беря свой автомат. — Понял?
Парень кивнул. Руки его по-прежнему дрожали, но он приподнялся на локтях, поправил каску и стал целиться.
Виктор Дмитриевич, который был невольным свидетелем необычного урока, только и подумал: «Ну и ну!»
И когда другой фашист, высунувшись с чердака, крикнул: «Рус, бросай оружие!» — Гайдар вскинул автомат, плавно нажал гашетку и чуть повел стволом.
Солдат уронил голову и в неловкой позе, правым плечом вперед, застрял в окне.
Гитлеровцы не ожидали сопротивления, да и было их немного, и они отступили.
Но путь оказывался все равно закрытым. Нужно было возвращаться обратно, на шоссе, и попытаться выйти к линии фронта в другом месте, тем более что ходили слухи, будто у села Скопцы крепко стоят части 37-й армии.
К селу Скопцы подошли под вечер. За день только и удалось что выпить по кружке молока с куском белого хлеба, но есть не хотелось.
У села неожиданно открылась ошеломляющая панорама. В полный профиль рылись окопы. И там, где они были закончены, бойцы обживали их, как землянку: отдельно полочки и ямки для автоматных и пулеметных дисков, отдельно — для винтовочных обойм и гранат.
Из-под веток и лопухов, на случай появления танков, выглядывали поллитровые бутылки с горючей смесью (к ним обычно давалась серная, как от спичечного коробка, дощечка: перед броском этой дощечкой полагалось чиркнуть о головку бутылки); связки гранат, скрепленных желтой трофейной проволокой, а также немецкие — на длинной деревянной рукоятке. Бойцы их быстро освоили, но предпочитали наши.
Обживались пулеметные гнезда, выкапывались небольшие котлованы для пушек. Орудия по самый ствол уходили в землю, но в любое мгновение могли быть повернуты или вовсе отсюда вывезены.
Невдалеке дымились полевые кухни, подъезжали грузовики. С них тут же снимали ящики, мешки, цинковые коробки, а то и просто в спешке наваленные, наверное где-то подобранные, гранаты.
Озабоченно ходили командиры. Кому-то что-то приказывали. Кого-то в крепких выражениях ругали.
И хотя эта картина мало чем отличалась от виденных прежде на любой передовой, только что занятой для продолжительной обороны, в том, как выслушивались приказания, в том, с какой готовностью они выполнялись, в том, с каким остервенелым скрежетом врубались в землю лопаты и почти бегом переносились тяжелые ящики, бревна разобранных изб, стальные плиты минометов, — во всем ощущался такой подъем, словно люди готовились не к бою, а к празднику.
Впервые за несколько суток Гайдар и Коршенко видели бойцов, неизвестно каких и неизвестно какими судьбами попавших сюда полков и батальонов, которые готовились к нешуточному сопротивлению.
Лишь тот, кто все эти месяцы оборонял Киев, а потом перенес мучительный стыд отступления, кто брел по пыльному Бориспольскому шоссе, бессильно сжимая кулаки, когда появлялись вражеские бомбардировщики, или с горя стреляя по ним из винтовки, — лишь тот мог понять воодушевление тех, кто теперь вгрызался в землю.
И хотя с точки зрения большой стратегии эта линия обороны могла показаться бессмыслицей: если поломался весь фронт, если прервана связь со штабами, если не приходится рассчитывать на помощь, то удержать этот «пятачок» сколько-нибудь долго будет невозможно, — никто не думал, что может получиться из этой обороны через три-четыре дня.
Каждый жил сегодняшним днем и ожиданием близкого боя, когда всю скопившуюся отвагу и ненависть можно будет вложить в удобный изгиб курка, в короткий и сильный бросок гранаты.
И внезапно донесшиеся откуда-то звуки гармони, звуки старинной матросской песни о бесстрашном крейсере «Варяг», неожиданно и так вовремя зазвучавшей в этой сухой украинской степи, несли в себе то настроение и ту решимость, которая жила в каждом.
У Гайдара и Коршенко сразу нашлись знакомые. И все- таки, попав в эту обстановку, Аркадий Петрович поначалу растерялся.
