Меж деревьями, от одной группы к другой, ходил парень. Гимнастерка на нем была грязная. Ремень плохо затянут, так что пряжка сбилась куда-то к бедру. Обмотки сползли. Винтовки при нем не было. И только на плече болтался холщовый мешок.
Лицо у парня было испуганное и молящее.
— Братцы, послушайте, братцы, — униженно и робко просил он красноармейцев. — Может, не будем больше немца дразнить? Может, не будем больше в него стрелять? — Он смотрел широко раскрытыми глазами на бойцов, ища поддержки, но все от него отворачивались.
Их немало бродило тут, потерявших человеческий облик трусов, готовых к предательству паникеров. Иные находили и торопливо прятали сброшенные с «Юнкерсов» листовки, где был изображен толстомордый детина в красноармейской гимнастерке и крошечной пилотке.
Улыбаясь во весь рот, детина держал в руках деревянную ложку и котелок с кашей.
«Мне хорошо. Я сдался в плен», — гласила надпись под снимком.
На обратной стороне листовки по-русски и по-немецки был напечатан пропуск с объяснением: кто сдастся в плен с этим пропуском в руках, тот проявит уважение к германскому командованию, которое, в свою очередь, гарантирует медицинскую помощь и хороший паек...
Отыскивались и такие, кто, начитавшись листовок, начинал вдруг уверять: плен не страшен, особенно если ты беспартийный.
Разговоры с теми, кто искал примирения с врагом и находил оправдание предательству, нередко завершал винтовочный залп.
И когда на опушке появился этот парень, один красноармеец бросил ему вслед:
— Прихлопнуть бы эту зануду!..
И никто ему не возразил.
А слышали многие.
Легко поднявшись с земли, к парню подошел Гайдар. Положил ему руку на плечо и резко повернул к себе. Лицо у Аркадия Петровича было хмурым, почти злым. Глаза настороженно прищурены.
Окружающие подумали, да и парень тоже, что ему за эти разговоры сейчас несдобровать, и он весь сжался, приготовясь к худшему.
...Неизвестно, что передумал Гайдар за те несколько мгновений, что он стоял и смотрел на молодого красноармейца, совсем еще мальчишку, которому просто было очень страшно.
Только Аркадий Петрович сделал совсем не то, чего все от него ждали.
— Подтяни ремень, — спокойно и устало сказал Гайдар. — И обмотки перемотай тоже: нянек здесь нет и пеленать тебя некому.
Парень медленно поднял голову и ожившими, изумленными глазами, в которых внезапно пропал страх, посмотрел на Аркадия Петровича.
Потом сел тут же на землю и стал перематывать обмотки. И пока он, уже по-иному волнуясь и суетясь, приводил себя в порядок, Гайдар узнал, что сам он из-под Киева, что там, в Никольской слободке, у него остались мать и две сестры.
— И ты думаешь, — спросил Аркадий Петрович, — если мы перестанем в немцев стрелять здесь, то другие немцы там, в Никольской слободке, сразу начнут целовать руки твоей матери и гладить по головке твоих сестер?.. Да они, чувствуя безнаказанность, еще хуже озвереют!.. Вот что, друг, я тебе скажу, — произнес Гайдар, когда боец, подтянутый, собранный, стоял с ним рядом,— Если ты не хочешь, чтобы враг уничтожил нас, — мы должны уничтожить его. Нужно бить фашистов днем и ночью, в лесу и в поле, не давая ему передышки ни на час... И ты должен найти свою винтовку, а не скулить: «Не стреляйте в него, братцы, а то он перебьет всех нас, братцы!» — Аркадий Петрович с такой мальчишеской издевкой в голосе и так верно передразнил красноармейца, что боец вдруг покраснел и смущенно улыбнулся.
И все увидели, какая у парня хорошая улыбка.
Вместе с группой дивизионного комиссара Моторного Гайдар продолжал отступать по шоссе.
Внезапно донесся рев мощного мотора и лязг гусениц.
— Танки!.. — крикнул кто-то.
Это было самое страшное: по обеим сторонам дороги росли редкие кустики, а за ними простирались неубранные поля, и скрыться от этих грохочущих машин было негде — только в пшенице...
Но обнаружилось, что танков всего лишь один, да и тот наш «Т-26».
На башне его, высунувшись по пояс, сидел командир в кожаном шлеме. На френче белели ордена.
Поравнявшись с легковыми машинами, танк остановился. Командир в шлеме, не слезая с башни и свободно перекрывая голосом шум приглушенного мотора, стал о чем-то спрашивать других командиров, которые поспешили выйти из «эмок».
Только здесь окружающие разглядели, что на танке генерал.
— Командующий!.. Власов... Власов... — понеслось по колонне.
Это действительно был генерал Власов, командующий 37-й армией.
Танк окружили плотным кольцом. Люди давно не читали газет, не слушали радио, и близость командующего, который наверняка имел связь с Москвой, рождала надежды на близкие перемены. Перемены к лучшему.
Не обидно, но уверенно отстраняя бойцов, к танку стал пробираться Гайдар.
Все надеялись: командующий непременно скажет сейчас что-нибудь ободряющее. И ждали.
Но Власов ничего не говорил. Он лишь озабоченно спросил, какие части тут проходят, и не сдержался, нахмурился, когда узнал, что солдаты здесь все больше из разных.
