Он растерялся не оттого, что сразу понял весь драматизм создавшегося положения, когда люди готовились, может быть, к последнему в своей жизни сражению. Он растерялся оттого, что поначалу не мог решить, кем ему сейчас быть — писателем или бойцом?
Ему хотелось всюду поспеть, поговорить с людьми, все увидеть, запомнить — и кровавый этот закат, и яростный лопатный скрежет, и молчаливое напряжение лиц, когда руки сильно и быстро делают свое дело, а глаза устремлены далеко в прошлое, к близким, то ли вспоминая то лучшее, что было, то ли прося прощения, что иначе поступить нельзя.
Подобное даже на войне увидишь не часто. Гайдар это знал. И ему хотелось вобрать в себя картины и звуки наступающей ночи. И если удастся, записать.
Но вынуть из сумки тетрадь и карандаш значило бы стать созерцателем в то самое время, когда была дорога каждая пара здоровых, незабинтованных рук. Это значило отделить себя от всех, кто жил ожиданием завтрашнего, может быть, последнего дня.
И хотя ему утром, подобно всем, тоже предстоял бой, и хотя, как журналист, как писатель, наконец, как военный историк, он был бы абсолютно прав: каждый должен заниматься своим делом, — в глазах остальных людей (так, во всяком случае, казалось Гайдару и так он потом объяснял Виктору Дмитриевичу) это не могло иметь оправдания.
Аркадий Петрович снял с шеи автомат, расстегнул пояс и оставив на себе, чтоб не затерялась, только брезентовую, из-под противогаза сумку, в которой у него теперь хранились рукописи, забрал у пожилого уставшего солдата заступ.
— Ты, папаша, покури, — сказал он ему просто.
На рассвете сначала ударили немецкие минометы и пушки. Синеву неба пропороли желто-красные дуги огня, который угрожающе полз по земле, скатываясь в окопы, но его тут же засыпали. Это гитлеровцы подтянули огнеметы.
Пока было непонятно: немцы пугают или готовятся к атаке. Когда же при свете догорающих стогов стали видны перебегающие солдаты, по цепочке передали:
— Огня до времени не открывать!
Гитлеровцы подходили все ближе, пока над окопом не взметнулась фигура с наганом.
— Вперед! — крикнул командир.
И люди, без единого выстрела, рванулись за ним врукопашную.
Гайдар и Коршенко бежали со всеми. Вместе со всеми с криком «Ура!» выбили немцев из села. Вместе со всеми, не выдержав плотного огня и железного напора танков, отступили. Вместе со всеми, стиснув зубы, в тот же день пошли в новую атаку и опять вышибли немцев из Скопцов, уничтожив два танка...
На фоне грандиозных событий войны это, конечно, был бой местного значения, как именовался бы он в сводках, если бы отсюда сводку удалось передать.
Но для многих окруженцев — а что все они в окружении, ни для кого не составляло уже секрета — это было генеральное сражение, то есть они попросту поняли, что немцев можно бить.
После боя Виктор Дмитриевич увидел в руках Гайдара винтовку с примкнутым штыком.
— Привычнее, прицельней и дальнобойней, — ответил Аркадий Петрович на удивленный вопрос товарища, почему он бросил автомат. — Да и в атаку когда идешь — удобней, — добавил Гайдар.
Эрнест Хемингуэй, «Пятая колонна»
Виктору Дмитриевичу повезло: он встретил своих однополчан. Около четырехсот человек двигалось в сторону фронта под командой бригадного комиссара Моторного — начальника тридцать первого района авиационного базирования. Аркадий Петрович присоединился к ним.
Товарищи Коршенко из батальона аэродромного обслуживания были людьми сугубо штатскими: инженеры, мотористы, рабочие.
Прямо с заводов их приставили к самолетам. И теперь в полевых условиях по неумелости своей они совершали много нелепых поступков.
Сам Коршенко, например, во время минометного обстрела неизвестно зачем высунулся из укрытия. Его тут же царапнуло осколком. Пришлось делать перевязку.
Аркадия Петровича такая неосторожность сперва огорчала, а потом даже начала сердить.
— Да поймите же вы, товарищи, — говорил он, — из-за распущенности и младенческой беззаботности своей вы сложите головы ни за понюшку табаку.
Немцы по натуре своей авантюристы, — продолжал Аркадий Петрович. — Мне доводилось их видеть на других участках. Но в общем это опытные вояки. И мы должны находить у противника слабые его места, побеждать его умением, выдержкой, хладнокровием, а не радовать своей глупостью, не лезть под мины и бомбы, не подставлять свою грудь под пулеметные очереди, к тому же раскрывая, где прячутся остальные товарищи... Где бы вы ни были, — маскируйтесь. Опасная ситуация — не теряйтесь. Думайте, непременно думайте — и найдете выход. Только думайте не о смерти, думайте о победе, думайте о своих детях, к которым вы обязаны вернуться живыми!..
Но особенно запомнился всем один случай.
В ожидании темноты бойцы остановились на опушке леса. Кто неторопливо ел, кто варил на костре из остатков концентрата кашу, кто просто лежал и думал.
