– Только не это! Я теперь в жизни ничего не найду! Валя, с ним надо что-то сделать. Давай заявим в полицию, – резко перескочила Кира Александровна.
– Ты о чем?
Она рассказала про Харда и про только что состоявшийся разговор.
– Вот сволочь! Давай звонить этим двоим из ларца.
– Звони! У меня нет ни сил, ни слов.
Валя вышел из палаты и быстро вернулся обратно.
Тальк обнаружил себя на суше, липкой и черной, как свежий асфальт. Наверное, первая рыба, выбравшаяся из воды, ощущала примерно то же самое: дышать нечем, двигаться тяжело, будто ты залит свинцом.
– Когда это закончится? – попытался он закинуть свой вопрос куда-то вдаль, но тот улетел недалеко.
– Тогда, когда это перестанет происходить, – моментально прилетел ответ.
Вместе с ним вышел человек. По направлению и движению его ног можно было бы сказать, что он вышел из-за угла, только угла тут никакого не было, впрочем, как и ничего другого. Невысокий мужчина средних лет с раскосыми глазами так широко улыбался, что его скулы подпирали и двигали длинные уши вязаной разноцветной шапочки с помпоном. Из-под расстегнутого видавшего виды бомбера, который был явно ему велик, выглядывала серая футболка с принтом медитирующего мопса. Рваные широкие джинсы удивительно голубого цвета были заправлены в ремешки высоких сандалий. Человек стоял близко и выглядел очень осязаемым. Можно было рассмотреть каждую щетинку на его щеках, белые, не очень ровные зубы, розовые ногти, складки мятой футболки, как у очень детально отрисованного персонажа, пропущенного через несколько фильтров контраста, насыщенности и резкости в фильме формата 4К. Все верхние и нижние частоты его голоса поглощала черная поверхность.
– Я слышал, врачи не любят отвечать на вопросы, связанные со сроками и временем. Что с вами не так? Вы врач?
– Нормально все со мной. С тобой, кстати, тоже. Понимаешь ли, только ты можешь ответить на эти вопросы.
– А смогу я ответить, когда «полностью осознаю новую реальность и свою природу». Так? – процитировал Тальк фразу, которая висела у него дома над столом до того, как он повесил «Quis custodiet ipsos custodes?»[10].
– Именно так.
– Так вы врач?
– Я, честно говоря, и сам давно забыл, кто я. Да это и неважно.
– А что важно?
– Что-то важно лишь до тех пор, пока ты живой.
– Вы знаете Валю?
– Не знаю.
– Вы чем-то похожи. В трудные моменты Валя часто говорит мне и себе: «Надо собраться, надо собраться». А мама шутит, что мы не шкафы из «Икеи». К тому же к ним прилагается инструкция, а у нас такой нет.
– Вы же никогда не открываете эти инструкции, сколько ни пиши. Обычно вы к ним обращаетесь, когда уже что-то сломалось из-за неправильной сборки.
– Не поспоришь.
– Не грусти. У тебя еще семь суток на то, чтобы найти свою инструкцию по сборке.
– А потом?
– Ты знаешь.
– Да, суп с котом.
– Точно.
Человек исчез, свернул за свой невидимый угол и хлопнул невидимой дверью. Тальк оказался посреди огромной пустыни. «Приплыли», – подумал он. Было невыносимо жарко, солнце светило так, будто решило во что бы то ни стало растопить весь этот бесконечный песок. Тальк был в одной длинной белой больничной рубашке. Ее завязки развевались от горячего ветра. Он огляделся: вокруг ничего. Даже теней нет. Он оторвал рукава, намотал их на ноги вместо обуви, чтобы было не так горячо идти. Часть подола ушла на головной убор, чтобы не припекало голову. Тальк просто пошел прямо. За ним оставались глубокие следы. «Надеюсь, мне не придется идти по этой пустыне семь дней», – подумал он. Впрочем, если не делить это время на дни, а попробовать воспринять как целый кусок, то это будет просто длинный путь, без всяких измерений. Как эта пустыня. Глазу зацепиться не за что, кроме моих следов. Интересно, может ли время вообще быть единым или оно всегда воспринимается по частям?
– Я знаю ответ на этот вопрос. – Знакомый голос разрезал пространство как стекло, с характерным звуком.
– Хард?
– Да, решил в последний раз тебя навестить. Как у нас говорят, Бог любит троицу.
– Хочешь побыть моей тенью в пустыне?
– Нет. Я вообще решил, что больше не буду твоей тенью. Буду твоим клоном. Прикольно?
– Нет, – бросил Тальк.
– Ладно, не пугайся. У меня мало времени, не до шуток. Ты спрашивал про восприятие времени? Я, конечно, не Эйнштейн, но оно мне помогает в моей работе.
– Какой работе?
– Потом узнаешь.
– Я так и знал, что ты…
– Слушай, времени в обрез. Сейчас у нас четыре утра, если что. Тяжелые в это время чаще всего умирают. А тебя сняли с кучи лекарств, и в больнице все сладко спят.
– Мне некуда торопиться. Тут еще идти и идти.