Только водитель собрался было наконец вздремнуть, как к нему в окно постучала Афина Ильинична.
– Очень хорошо, что вы меня дождались, – сказала она задыхаясь.
Таксист уже и забыл про нее. Пять утра, он еще так и не прилег со вчерашнего дня. Спину ломило, глаза слипались. «Надо было сразу домой ехать, а не пытаться поспать рядом с этим прóклятым местом», – подумал он.
– У меня к вам просьба. Не могли бы вы съездить по тому же адресу, откуда меня забирали, и привезти мою дочь? – Вежливое обращение Афины Ильиничны больше было похоже на требование.
Таксист смотрел на нее осоловевшим взглядом и честно пытался вникнуть в смысл слов. Но он видел только облака пара, вылетающие изо рта этой большой, шумной, красивой женщины. На лобовое стекло тихо падал снег и сразу таял. Дворники оживились и громко проскрипели по стеклу. Афина Ильинична шарахнулась от машины.
– Я сейчас, – сказала она и исчезла.
Только таксисту начал сниться сон про его теплую родину, где он целует своих пахнущих абрикосами смуглых детей, как ложится в свою мягкую кровать с пестрым постельным бельем, аккуратно поправляет густую копну черных шелковистых волос своей жены, опускает голову на прохладную подушку. В окно тихонько стучат его друзья и показывают огромную бутылку домашнего вина, приглашая жестами: «Пойдем с нами». Он шикает на них, машет рукой: «Устал, отстаньте, идите без меня». Они продолжают настойчиво стучать. Он ворчит, что сейчас весь дом перебудят. Но стук становится все громче.
Таксист открыл глаза. За окном стояла все та же женщина. Он опустил стекло, и она протянула ему стаканчик с кофе из автомата и сэндвич.
– Я вас очень прошу. У меня тут внук в реанимации, – сейчас это действительно было похоже на просьбу или даже на мольбу.
Таксист взял кофе и сэндвич и молча поехал в разгуливающуюся метель.
Афина Ильинична осталась стоять на улице, то ли в задумчивости, то ли в оцепенении. Ледяной ветер трепал ее шаль, а снег покрывал сединой ее крашенные в огненно-рыжий волосы.
Она почувствовала, как на плечи опустилась тяжелая прокуренная куртка, чья-то сильная рука взяла ее за локоть и повела обратно в больницу. Афина Ильинична не сопротивлялась. Когда они вошли, она потопала своими сапогами на невысоком каблуке, чтобы стряхнуть с них снег. Топот отразился эхом от голых стен фойе. Афина Ильинична посмотрела на себя в огромное зеркало и запела своим низким бархатным голосом:
– Господи, я и не знал, что такие женщины еще существуют, – тихо сказал охранник, закрывая на ключ главный вход.
20 декабря розовощекие от мороза дети шли неровной вереницей в школу. Кто-то бежал вприпрыжку, кто-то тащился, зевая и загребая мешком со сменкой снег. В 8:20 с толпой детей в школу вошел человек в синей форме с эмблемой самолета на спине. Он внимательно посмотрел на охранника, прочитал его имя на бейдже и со словами «Это вам» поставил на стол небольшую тяжелую картонную коробку, перемотанную коричневым скотчем. Он быстро вышел, преодолевая ускорившийся противоток опаздывающих.
«Твою ж мать!» – выругался Яков Иванович. Он побледнел, у него подкосились ноги, но он удержался за стойку. Он хотел крикнуть «Всем лежать!», но из горла вышел лишь невнятный хрип. В утренней суете никто не заметил его покашливания. Подбежал учитель физики, не глядя бросил «Здрасте», сам взял нужный ему ключ от кабинета, расписался в журнале и так же быстро ушел.
Яков Иванович не сводил глаз с коробки. Он старался глубоко дышать. Все происходящее он видел как в замедленной съемке. Дети медленно проходили через турникет, остальные толпились перед ним, дожидаясь своей очереди. Коробка была меньше чем в метре от этой толкучки.
«Борисов, Пастернак, Лукьянова, Габриадзе, Афанасьева, Ким, Блинов, Пушкина, Багдасарян, Марков, Антипов, Болотов, Степанова, Кузнецов, Паничкины…» – звучали фамилии детей в голове у Якова Ивановича с появлением в его радиусе видимости новых лиц. Он знал каждого ребенка в школе, даже первоклашек и новеньких.