Близость сама по себе ранима – нет, она не ранима, близость никак не пассивное состояние – активный, бьющий источник, деформирующий тела и ранящий – тут я запнулся, смолчал, моё молчание было нашим общим молчанием, мой взгляд, скорее всего, опустел, поскольку её глаза всматривались в мои, будто что-то в них ища, будто зрачки заволокло кромешным мраком, она улыбнулась, смущённая, а может быть, то была потаённая радость – ранящей души, других слов нет, можно сказать, конечно, психика, мозг, психея; душа не субстанциональна, однако рана кровоточит, открытая рана, она гноится, чернеет. Поможет быть более открытым. Всё становится сомнительным, вплоть до характера. Она гордилась тем, что легко сходится с незнакомыми людьми. Каждый человек – потенциальный знакомый, потенциальный любовник, потенциальная мечта. Она обожала себя и тем более обожала, когда её обожали другие. Чужие глаза – наркотик: смотрите; смотрите на меня – смотреть: искушаться, вожделеть; потоки фраз, смех, улыбки; её лицо словно из себя испускало приветливое свечение, которое я воспринимал не иначе, как элемент лицемерного намерения: говорите со мной, потому что я люблю слушать себя, я есть жертва собственной самовлюблённости; любите меня, я могу любить себя. Будь более открытым. Открыться, то бишь выступить вовне, рвануть навстречу, – отнюдь, движения нет. Открытость – это рана. Раскроенная рана, трещина по всему телу. Тело инфецируется другим, едва оно от(рас)кроется. Пространство и есть инфекция, там гудят звуки, плавают шумы, там – пространство – то есть мёртвое молчание.
Было солнечно. Начало осени, лето будто продолжается, но свет поменял тональность – в нём угадывается будущий упадок. Саспенс. Вот-вот случится падение. Свет и есть торжество упадка.
Многозадачная девица. Достаточно увидеть, как она идёт по улице. Во-первых, если она идёт, то обязательно по делам, никак иначе. А во-вторых, сама походка: в правой руке пакет, на левой висит сумочка – и тот, и другая немалых размеров; при этом она умудряется курить, продолжая идти с полным невозмутимости выражением лица. Удивительно, как у неё ещё не сбивается дыхание.
Остаток дня я провёл в прострации. Не чувствуя течения времени, я не заметил, как стемнело и как наступила ночь. Родители, конечно, понимали, в чём причина моего поведения, но промолчали, озвучив несколько укоризненных реплик. Я пропустил их мимо ушей. Меня не волновало ничего, кроме воспоминаний о Кристине. И с ними я лёг спать. Сон был чёрным и бездонным, гладким, как отпалированная стеклянная поверхность. Моё сознание соскользнуло в ничто и выскользнуло отткуда по звонку будильника. Я даже не помнил, как ставил его.
У Ксюши – КМС по спортивной гимнастике. Эта информация не давала покоя. Воображение подносило картины того, какие позы она может принимать во время секса. Такой гибкий, изящный стан… Меня это не столько воздбуждало, сколько очаровывало – с эстетической точки зрения. Всё, о чём я мог думать – как повезло её любовнику: что он видит, пока его член проникает в её плоть, упругую, пластичную, гибкую; когда её тело впитывало в себя известную долю наслаждения, и, что самое главное, это тело точно знало, как этим наслаждением воспользоваться. Никаких поблажек, абсолютный самоконтроль даже в ситуациях практически полной потери последнего.
