Хочется избавиться. Вырезать эту часть себя, будто это менее болезненно, чем вытерпеть до конца. Ведь кажется, что конец никогда не наступит. Что станет еще хуже. Что в итоге это просто уничтожит изнутри, как самый настоящий паразит. Высосет все соки и оставит лишь пустую полупрозрачную оболочку, что иссохнет и рассыплется в прах быстрее, чем успеет восстановиться.
И когда собственное тело предает, когда разрушает само себя, не спрашивая на то разрешения, – это бесит. Да так сильно, что возникает желание переиграть его – уничтожить первым. И Фугу продолжает колотить руками по глянцевой поверхности. Снова и снова дергает за ручку, словно вырвать с корнем ее готов. Глотает слезы и давится слюной, пытаясь всеми силами заглушить это чувство. Пытаясь не дать ему власти над собой.
Вот только уже поздно, и он это знает. В итоге сдается: эту стену ему не проломить. Обессиленный и сломленный, он лишь прислоняется спиной к двери, сползая на бетонный пол. Фугу не выйти отсюда, а никто другой не придет. И ему остается лишь смириться. Принять эти чувства и позволить себе ощутить их разрушающую мощь в надежде, что он сможет когда-то к ним привыкнуть.
Ничто не длится вечно, и он знает, что это пройдет. Не завтра и не через неделю. Может, через месяц, а может, через год. Он научится жить с этим. Он постарается смириться и отпустить. Когда-нибудь он забудет о Лим Седжон, вспоминая лишь изредка, какими на ощупь были ее волосы, руки и губы. Вспоминая блеск в ее глазах и улыбку, которую можно было не только увидеть, но и почувствовать. А встречая ее подруг в коридорах Сеульского университета, будет равнодушно проходить мимо, даже не обращая на них внимания, как было прежде.
И все это станет лишь воспоминанием – ничтожными песчинками в огромных часах его истории. Но сейчас эти песчинки лежат на самой поверхности, и нужно время, чтобы ветер принес другие, что смогут перекрыть их. Рано или поздно Фугу все это отпустит, и ему станет легче. Но сейчас… сейчас ему нестерпимо, невыносимо, бесконечно больно.
Из кухни доносится грохот, и Дохён из коридора с подозрением пытается разглядеть, что является его источником. Сбрасывает обувь в прихожей, небрежно швыряет куртку на вешалку и проходит в гостиную. Странно, что у него вообще могли возникнуть сомнения в том, кто поднял весь этот шум. Чонсок с видом знатока деловито вбивает настройки на небольшом сенсорном экранчике новенькой кофемашины.
– Это что за чудо техники? – усмехается Дохён, плюхаюсь на диван рядом с недоеденной пачкой чипсов.
– Мой выигрыш в лотерею, – не поворачиваясь отвечает Чонсок. – Да заводись ты уже! – негодует он, ударяя ладонью по корпусу.
– Кто-то еще этим страдает? – хмурится Дэн, потому что думал, что эпоха лотерейных билетов давно уже осталась в прошлом. – Это же лохотрон. Она даже не работает.
– Сам ты лохотрон, – наигранно злится Чонсок, лишь искоса глядя на Дохёна. Плотнее устанавливает отсек с водой и нажимает кнопку запуска. По всей комнате разносится звук перемалывания зерен, а Чонсок оборачивается к Дэну, победно улыбаясь и демонстрируя идеальный ряд жемчужных зубов. – Сейчас отведаешь лучший кофе в своей жизни.
– Избавь меня от этого, – закатывает глаза Дэн, раскидывая руки по спинке дивана.
– Не-ет, – приторно тянет Чонсок, прищуриваясь. – Ты мой домовладелец – тебе все самое лучшее.
Кофемашина издает противный сигнал, оповещая, что напиток готов, и Чонсок поспешно забирает кружку, подносит ее Дохёну и театрально протягивает, подставляя под нее ладонь вместо блюдца.
– Отведайте, мой господин, – самым уважительным тоном произносит он, чуть склоняя голову перед Дэном.
– Придурок, – фыркает тот, но все же принимает кружку. С видом эксперта подносит ее к носу, очерчивает пару кругов перед лицом, чтобы почувствовать шлейф кофейных зерен, а затем делает небольшой глоток. Смакуя и причмокивая, пытается распознать ту самую кислинку высококачественных зерен. – Ну и дерьмо. – Благородность с его лица как рукой снимает, и губы кривятся в недовольной гримасе. Он тут же возвращает Чонсоку чашку, а сам отплевывается, высовывая язык наружу, будто это поможет избавиться от мерзкого послевкусия.
Он все же не стал любителем кофе. Как не любил его, так и не любит до сих пор. И если прежде у него и закрадывались мысли о том, что теперь ему нравится кофейный запах, то сейчас они окончательно улетучились. Ему нравится Лим Седжон, ее кофейный запах, а не эта бурда, которую так любят во всем мире.
Чонсок морщится, негодуя, и принимает чашку, тут же припадая губами к краю и делая глоток.
– Да нормальный кофе, – бубнит он и отпивает еще немного, чтобы удостовериться. – Серьезно, самый обычный.
– Я буду неделю приносить тебе хороший кофе с работы, только умоляю, – Дэн тычет открытой ладонью в кружку у Чонсока в руках, усаживаясь на диван, – избавься от этой гадости!
– Меня все устраивает, – гордо заявляет Чонсок, осторожно прислоняясь к спинке кресла, чтобы не разлить свой драгоценный напиток.
