Когда все было решено – рассказали (вернее, я рассказал) о наших намерениях родителям. К моему удивлению, они отнеслись к этому безразлично или холодно, что практически одно и то же.
– Ты взрослый,– вяло ответил отец,– Решай сам.
– если ты в ней уверен,– мать равнодушно пожала плечами,– Я не против. Мы ее знаем, но я, правда, от нее отвыкла. Посмотрим.
Таким образом, родительское благословление я получил. Света стыдилась целый день показываться родичам на глаза и, притворившись больной, безвыходно лежала в моей комнате. Даже обед и ужин я нес ей в постель.
Отношение к ней со стороны моих родителей не изменилось. Оно осталось таким же. Точно также мать продолжала называть ее “Света, доченька”, а отец “Светик”. Только я вместо привычных “Леонора” и “Кузина” стал говорить ей “Мон амур”.
Весь декабрь мы провели вместе. Ходили по городу, она очень любила столицу зимой, смотрели фильмы и спектакли, а в домашних условиях, когда были одни, предавались любви.
После Нового года она уехала. Отпуск подошел к концу. И хотя я знал, что через месяц вновь буду держать ее в своих объятиях, мне было грустно. Я не мог и не хотел с ней расставаться.
В последние дни она также была недовольна своим скорым отъездом, но крепилась и на мои безумные предложения типа: ” Брось ты все, напиши отсюда. Тебя рассчитают и документы вышлют, а квартиру без тебя займут”, отвечала ласково, а главное трезво.
В день отъезда она сделала мне сюрприз.
Утром, когда до отлета самолета оставались еще около трех часов, я сидел на кровати и влюбленными глазами смотрел на ее переодевание.
– Знаешь, – сказала она, обернувшись ко мне,– Я не хотела тебе это сейчас говорить, но не могу больше в себе держать. Знаешь…. Я беременна.
Не знаю, какое выражение у меня было в тот момент. “Я буду отцом! Я буду отцом нашего ребенка! И обязательно сына!”,– проносилось у меня в голове. Как безумный я упал на колени и стал целовать ее животик. А она обхватила мою голову руками и прижала к себе. Как счастлив я был тогда!
В Домодедово мы расстались молча. Хотя нет, она сказала одну фразу:
-Максимум через месяц я буду. А пока будем звонить друг другу.
И я молча кивнул. Хотя хотел сказать ей, чтобы берегла себя, нашего будущего ребенка, чтобы как можно быстрее возвращалась, что я без нее не могу и всякое еще, что обычно говорят влюбленные перед месячным расставанием.
Я молча пожал кончики ее пальцев и она пошла на посадку.
Вернувшись домой я не находил себе места. В моей комнате все пахло ею, все напоминало о ней.
Вот цветы, которые я купил ей, вот подушка, на которую она клала свою белокурую головку, вот тот халат, в котором она была, когда я бессознательно, но уже с чувством поцеловал ее.
Я убил целый день воспоминаньями. А ночью, уже лежа в постели, меня пронзила страшная мысль. Я вдруг заревновал ее к кому-то, неизвестному образу, который создал сам. Я вскочил с постели, но что-то меня остановило. Я понял, что ничего не могу сделать. Позвонить? Она звонила пару часов назад, сообщила, что страшно устала, скучает(уже!) и живет надеждой на близкое свидание.
Я кое-как успокоил себя и под утро уснул. После этого потекли дни томительного ожидания.
________________
Двадцать первого января я получил срочную телеграмму от ее соседей.
На следующий день вылетел в Баку и приехал в ее квартиру на Тбилисском проспекте. Здесь я узнал все подробности.
Шальная пуля попала ей в горло, когда она, как и многие любопытные в ту ночь, выглянула в окно. Смерть наступила мгновенно.
Я не дождался ее. В Баку был страшный январь девяностого года.
Приемный сын Хаялы
Я знал Эльвина с пеленок.
Гюльнару, жену моего друга Камала, встречал из роддома весь наш “итальянский” двор на Чадровой.
Вот и рос он у нас на глазах. К четырем годам, благодаря Гюльнаре, Эльвин выделялся среди всех своих сверстников вплоть до Советской тем, что мог читать по слогам и довольно правильно двигать шахматными фигурами.
А потом ее не стало. Гюльнара умерла тихо и незаметно от какой-то запущенной женской болезни. И Эльвин остался на попечении бабушки, матери Камала, который работал на двух работах и почти не видел сына, если не считать воскресных дней.
Через год стала умирать бабушка, долго и мучительно, с бесконечными вызовами карет “скорой помощи”.
Камал очумел не столько от двух последовавших смертей, сколько от внезапно нахлынувшей заботе о сыне.
И немудрено, что вскоре в нашем дворе появилась Хаяла.
Это был “луч света в темном царстве” нашего вечно грязного, вымощенного булыжником, с общим туалетом и краном для воды, двора.
Она была среднего роста, с иссиня-черной копной волос, маленьким, правильной формы, носом, пухлыми алыми губами, маленькими стройными ножками в вечных туфельках на шпильках.
От нее исходил не только аромат нежных духов, но и целый сноп неумеренной энергии, который заводил всех во дворе.
Она всегда была хорошо одета, вежлива с соседями, внимательна к Камалу. Никто не смог бы сказать о ней плохого слова.
