Но вот через некоторое время по двору поползли слухи. Втихомолку начали говорить, что Хаяла ненавидит Эльвина и чтобы не было большого шума, просто делает вид, что ребенка не существует.
Тиски, сжимавшие Камала с первых дней (любовь к ней, страх перед ней, боязнь остаться одному), привели к тому, что и он стал делать вид, будто Эльвина нет, будто у него никогда и не было сына.
И зажил Эльвин один, предоставленный самому себе, совершенно самостоятельно, обособленной от всего дома жизнью – его не видели даже во дворе.
Говорили, что Хаяла отправила его спать на кухню, на старую, большую, продавленную раскладушку, чтобы не мешал ночной жизни родителей.
Еще говорили, что Эльвин постоянно сидит в предбаннике, между входной дверью и гостиной, дабы не мешать Хаяле хозяйничать в комнате и на кухне.
Жена моя однажды застала Эльвина всего в слезах, сидящего в туалете с маленькой фотографией для паспорта, фотографией родной матери.
Пару раз мы пытались поговорить с Камалом, но он тут же краснел, отводил глаза и неизменно отвечал, что Эльвин привыкает быть по взрослому самостоятельным, даже сам стелит себе постельку и сам убирает за собой.
Попытались и соседки что-то сказать Хаяле, но она ответила резко и властно, и больше никто не заговаривал с нею насчет Эльвина, так был велик страх перед ней.
Прошел еще год и первого сентября он пошел в школу, без цветов и праздничного настроения, в стоптанных соседских босоножках на босых ногах.
Как он учился – оставалось для нас тайной, на наши вопросы тихо отвечал”хорошо” и быстро прошмыгивал к себе в предбанник, где делал уроки, ставя тетрадку на колени.
Вечно молчаливый, забитый, Эльвин не принимал участия в детских играх во дворе, не было, наверное, у него друзей и в школе.
Все время сидел он дома и до того пытался быть незаметным, что о его существовании и мы иногда забывали.
В отличии от него, пятилетняя дочь Камала и Хаялы в нарядных платьицах, радостная, вечно играла во дворе в куклы. О каких-либо игрушках Эльвина мы не слышали.
Так проходили дни, слагающиеся в месяца и годы, но не меняющие его.
Ребенок, подающий надежды в детстве, не закончил восьмилетку.
Переходной возраст. Он повесился на заднем дворе школы, не оставив записки.
Сказки Венского леса
Мне было двадцать три года. Я был молод, здоров, но дурен: как лицом, так и действиями. Во мне было много задору, я был одержим разными идеями, но палец о палец не ударял, чтобы добиться чего-то.
Я был некрасив и знал, что вряд ли смогу влюбить в себя какое-нибудь прелестное создание. Именно поэтому во мне всегда отмечали стеснительность и робость.
И вот я влюбился. Она работала у нас, только этажи разделяли наши рабочие места. Небольшого роста, жгучая брюнетка и … и все. Ее невозможно описать. Она была из тех, кого рисуют художники, она была совершенна….
Ее маленькие ножки, прямые и гладкие, ее совершенная фигура, маленькие, словно подростковые, груди и нежный маленький ротик, который обрамляли темно-красные губы, вызывали во мне трепет. Она была для меня святыней и за все время нашего знакомства я ни разу не дотронулся до нее.
Мы познакомились случайно, чисто по работе и этого хватило, чтобы я влюбился в нее с первого взгляда. Глупо?
Я навел справки: она оказалась на три года старше меня, но любовь….
Когда нужно было что-то отнести к ним в отдел или взять у них, то я с удовольствием выполнял эти поручения. Мало-помалу мы познакомились ближе, я заметил. Что она интеллектуальна, любит театр и литературу.
В один из дней, когда я захмелел от выпитого (за мной водился такой грех), я решился позвонить к ней и пригласить в театр. Не знал, что дают в театре, не думал, когда можно будет пойти, вообще ни о чем не думал, ждал лишь отказа. Я был уверен в нем, но все вышло по-иному. Она согласилась.
Скажу вам, что никаких похабных мыслей у меня не было. Только чистая и светлая любовь. После ее согласия я решил, что дело в шляпе, но торопить события не следует.
После этого мы встречались почти ежедневно. После работы, оба наскоро поужинав, приходили на место встречи и счастливые, по крайней мере, я, гуляли по городу, автоматически обходя мешавшие предметы, механически сворачивая с улицы на улицу.
Так продолжалось две недели. Наконец, я решился признаться ей и предложить свою руку и состояние. Я приготовил речь, даже отрепетировал ее и весьма довольный собой отправился на рандеву.
Мы гуляли долго, говорили о работе, о знакомых( может, это было неприлично?), о театре, литературе.
У меня было прекрасное настроение, и я почти все время насвистывал любимый вальс Сказки венского леса“.
Мы шли, не разбирая дороги, и вышли на окраину города, где сразу за широким четырехполосным шоссе чернел лес.
– Я никогда здесь не была,– сказала она и я ожидал, что сейчас она прижмется ко мне, но этого не последовало, – Как страшно, когда смотришь на лес. Темно. Кажется, волки так и ждут, чтобы кто-то вошел и заблудился.
– А зачем входить?– усмехнулся я,– И на тротуаре не плохо, по крайней мере, освещено,– и продолжал насвистывать вальс.
