Пепел книжных страниц полностью

Отметив, что Анна впервые за все время назвала ее по имени, девушка устремилась за ней. Она вообще-то сомневалась, что Каренина плохо себя чувствует, уверенная, что та выдумала это, дабы все внимание с Кити и Вронского вновь переключилось на нее, однако Анна в самом деле выглядела неважно: была бледна и все куталась в шубу, заявляя, что ее знобит.

Еще в карете Анна объявила, что завтра вечером отправляется обратно в Петербург, и как Долли со Стивой ни пытались ее переубедить и задержаться хотя бы на день, она была неумолима.

Нина же размышляла, как ей самой поступить. Сейчас был более чем подходящий момент объявить Анне, что она от нее уходит, и принять более чем заманчивое и, что главное, щедрое предложение Облонских, став новой гувернанткой их детей.

Нина с большим удовольствием сменила бы хозяйку, однако знала, что не сделает этого. Во‑первых, лечебный салон доктора Дорна, как она узнала, находился в Питере, на Большой Морской – а именно в Петербург и намеревалась возвращаться Анна.

А во‑вторых, Анна, кажется, действительно заболела или заболевала, потому что ее трясло, подташнивало и выглядела она как живая покойница.

Видимо, реакция на то, что Вронский предпочел ей Кити. Хотя нет, не Кити – а своего смазливого… гм… сослуживца.

Весь остаток вечера Анна была на редкость неразговорчива, все кутаясь в шубу, которую не пожелала снять даже в особняке Облонских. Нине, обращавшейся с ней как с капризной девочкой-подростком, которым Анна, по сути, и была, удалось все же убедить ее, что расхаживать по дому в шубе несколько нелепо. Вместе с Долли она уложила Анну в постель, накрыла ее двумя пуховыми одеялами и даже сходила на кухню, где по желанию Анны велела кухарке приготовить чашку горячего сладкого шоколаду.

И, вернувшись, обнаружила, что Анна уже спала. Поставив шоколад на прикроватную тумбочку, Нина потушила лампу и бесшумно удалилась, чувствуя, что и сама не прочь вздремнуть.

На следующее утро Анна заявила, что выздоровела, хотя выглядела все еще бледной и слабой, однако спорить с ней никто не рискнул. Она даже вела себя более чем любезно с прибывшей к Долли Кити, которая, захлебываясь от счастья, строила планы скорой пышной свадьбы с Вронским.

Нина все опасалась, как бы Анна не ляпнула чего лишнего или даже открытым текстом не сообщила бы Кити о том, чему стала свидетельницей. Не то чтобы ее тоже не волновал вопрос о том, как в дальнейшем будет развиваться семейная жизнь графа и графини Вронских, с учетом особых пристрастий графа, однако Нина не сомневалась: это их не касалось, и вмешиваться в чужую жизнь они не имели права.

Хотя она постоянно этим, попав из своего мира в этот, и занималась.

Анна была на редкость молчалива, что являлось для нее абсолютно нетипичным, а Кити так и льнула к ней, желая задать кучу вопросов касаемо свадьбы. Каренина более чем терпеливо давала ей объяснения и только единожды позволила себе подпустить шпильку, двусмысленно заявив:

– У вашего будущего супруга, графа, ведь много друзей и… сослуживцев. Вы ведь не запретите им посещать вас и вашего мужа, графа, после вашей свадьбы? Они ведь так привязаны к нему!

Нина, присутствовавшая при этой беседе, выразительно кашлянула, и Анна смолкла. Кити же, не понимая истинной подоплеки коварного вопроса, простодушно заявила:

– Конечно же, нет, Анна Аркадьевна! Алексея Кирилловича все так любят!

Анна, тонко усмехнувшись, приложила пальцы к вискам и произнесла:

– В особенности его некоторые товарищи…

Нина снова кашлянула, на этот раз сильнее, и Анна, обернувшись к ней, произнесла:

– Милая, вы что, простуду подхватили? Ради вас же, надеюсь, что нет!

Впрочем, ее тон был далеко не колкий, а скорее насмешливый. Нина поняла, что опасность миновала и что просвещать Кити Анна не намерена – видимо, сочтя, что гораздо забавнее жить, зная о кое-каких секретах графа Вронского и дожидаясь, вероятно, того, как будет развиваться ситуация, и предвкушая, что рано или поздно грянет невероятно смрадный скандал.

Правильно оценив Анну, что обладание тайным эксклюзивным знанием доставляло ей небывалое удовольствие, Нина знала: болтать в свете о том, что увидела в чужом будуаре прошлым вечером, она не намерена.

Однако не откажет себе в удовольствии приехать на свадьбу Вронского и Кити и блистать на ней, затмевая собой чету новобрачных.

Вечером они, сопровождаемые Стивой и Долли, отправились на вокзал: ночной поезд на Петербург уходил в десять. Нина хотела перед отъездом заглянуть в домик станционного сторожа, который, как она помнила, располагался где-то неподалеку. И побеседовать с его женой, которая, вероятно, могла кое-что знать. Или, не исключено, не знать вообще ничего.

Однако первое, что бросилось им в глаза, когда они подъезжали к вокзалу, было грозное пурпурное марево, которое стояло над соседними улицами. Стива тотчас возжелал знать от одного из железнодорожных служащих, в чем дело, и тот охотно пояснил, что случился пожар.