Наша встреча состоялась давно, в 1313 году. Я был послушником, а учитель искал себе помощника. Мне исполнилось пятнадцать. Первый период моей монашеской жизни протекал в обители Святого Иакова. Я постигал латынь, заучивал наизусть Псалтирь[11] и богослужебные тексты. Однажды к нам на урок пришли и сообщили, что у нас будет вести занятия новый учитель. О том, кто он такой, знали только приоры и высокие чины ордена. Когда он вошел, мы встали, и я впервые увидел этого человека, подарившего мне второе рождение.
Он был высоким, худым, с выразительными чертами гладко выбритого лица, с прямым носом и черными, как оникс, пронзительными глазами. У него был “долгий взгляд”: так говорили о мудрецах или магах. Он не был похож на других учителей, что приходили к нам раньше, те были спокойными, доброжелательными и появлялись в окружении сонма учеников и послушников. Экхарт был один и держался натянуто. От него исходил темный свет, полный смущающей ум энергии, которая нас порой отталкивала или зачаровывала. На самом деле его скорее можно было принять не за монаха, а за алхимика. Он казался загадочным и внушал беспокойство.
Старый священник, который вел урок, запинался от волнения. Вместо того чтобы занять место рядом с ним, Экхарт уселся посреди класса, отчего преподаватель смутился еще больше и с трудом выговаривал слова. Экхарт слушал его молча, со своим неизменно суровым выражением лица. У нас были листы пергамента и перья, чтобы писать под диктовку. Каждый день начинался с урока латинского языка, на котором мы умели говорить, потому что со дня поступления в монастырь латынь должна была заменить нам родной язык.
Учителя не интересовал ни урок, ни преподаватель. Он наблюдал за послушником в первом ряду, которого ему, видимо, рекомендовали. У этого юноши был более живой ум, чем у любого из нас, а на латыни он говорил так же свободно, как мы на своих местных наречиях. Он прочел больше книг, чем мы все, вместе взятые, и рассказывал наизусть целые главы из Библии. Он был сыном знатного вельможи, и мы, как ни старались, не могли его ненавидеть, потому что он отличался поистине христианской добротой. Я желал ему только добра, и если бы он стал помощником великого учителя, то непременно занял бы высокое положение в ордене.
Ни на что не обращая внимания, я записывал на пергаменте слова, которые диктовал преподаватель, когда почувствовал на себе взгляд Экхарта. Вот именно, почувствовал. Его взгляд обладал весом, словно какой‐нибудь предмет. Я старательно выписывал буквы, но, несмотря на все усилия, они, как всегда, заваливались в разные стороны, и слова невозможно было прочесть. Преподаватель, знавший, что письмо дается мне с трудом, прервал диктовку и хотел было объяснить, почему у меня на странице такой беспорядок, но Экхарт взмахом руки велел ему замолчать. Я поднял перо, как будто меня застали на месте преступления. Экхарт сделал мне знак продолжать.
