– Антонен, я уже говорил тебе, что мои буквы плясали, а слова, что я писал, состояли из пламени и труда, который мне приходилось прилагать, чтобы кончиком пера удержать их на месте.
От волнения дела пошли совсем плохо, и я даже не смог дописать строчку. Экхарт подошел и посмотрел на мой пергамент. В сравнении с пергаментом сына вельможи он выглядел, как листок с каракулями малограмотного крестьянина. Он взял его, прочитал и поднес к моим глазам.
– Что ты видишь? – спросил он.
Я не знал, что ответить. Остальные братья наблюдали за мной с усмешкой, хорошо мне знакомой с тех пор, как наш преподаватель стал вывешивать на стену мои пергаменты, чтобы я больше старался.
Учитель говорил строго, неторопливо. Я решил, что мне надо понести наказание, и я должен пообещать ему, что впредь буду трудолюбивым и внимательным. Но он вел себя так, как будто вовсе меня не осуждает, и я почувствовал, что он ждет не покаянных слов провинившегося послушника, а сигнала, исходящего от меня.
И тогда я сказал, не опуская глаз:
– Я вижу огонь.
Два дня спустя я вслед за ним переступил порог Сорбонны.
