Служить учителю было просто. Он жил, как монах в монастыре, откуда меня забрал. Для него мне приходилось делать то же самое, что и для себя. Я был неловок, и работу, которую он мне изредка поручал, – сходить за едой или поменять простыни, – я выполнял так же, как и любую другую работу в те времена. Посредственно. Меня выбрали за мое письмо. Ни одно из моих качеств ни у кого не могло вызвать интереса. Мой отец показал мне путь, но именно Экхарт научил меня ставить знаки между словами, чтобы упорядочить их и облегчить чтение. Он тоже видел буквы в движении, словно на поверхности неспокойного моря.
“Поставь их на якорь”, – говорил он.
Якорями служили точки, пятнышки, маленькие царапинки или выпуклости, они ставились после глаголов и точно посередине длинных предложений. Таким образом, слова затихали, послушно выстраивались ровными строками, и я мог без труда читать их и переписывать.
Это у нас было общим.
Его рукописи были испещрены черточками, цифрами, символами. Тот, кто не видел пляшущих букв, не мог их понять. Впервые в жизни мое письмо, которое я всегда проклинал, помогло мне, избавив от унылой судьбы заурядного монаха, изо дня в день занимающегося работой по хозяйству. Я восторгался тем, как столь блестящий ум, автор богословских трактатов, сумел преодолеть свой недостаток. То, что он остановил свой выбор на мне, свидетельствовало о фантастических усилиях, которые ему пришлось приложить, чтобы освоить чтение и письмо: без этих двух инструментов мысли его знание осталось бы запертым в нем. Учитель был способен оценить усердие и вознаградить за достижения. Он предпочел меня послушнику, богато одаренному природой. Он не любил тех, кому все дается легко. Наши манеры письма подружились раньше нас и сплели узы, державшие меня рядом с Экхартом всю мою жизнь. На благо и на горе мне.
