Воск рассказал мне, что как‐то раз один неосторожный студент высмеял его слоновью походку. Немного позже мы узнали, что вскоре после того случая родители шутника были арестованы и обвинены в катарской ереси, хотя они были добрыми христианами и их аббат поручился в том, что они тверды в истинной вере. Их освободили, но успели подвергнуть пытке по личному распоряжению главного инквизитора, которому посоветовал это сделать его послушник, чье мнение он высоко ценил. Инквизитора восхищали рано проявившиеся способности помощника. Юный доминиканец знал Аристотеля так же хорошо, как мэтры-богословы, и постоянно на него ссылался. Он обладал невероятной памятью и мог цитировать наизусть целые страницы из трактатов древнего мудреца. Между собой мы называли его “Аристотелев толстяк”. Этот философ прекрасно ему подходил. Так же, как Аристотель, послушник во всем видел разумное начало и ни в чем – духовное.
Я подошел к учителю, стоявшему на возвышении. Его окружали восхищенные студенты и преподаватели. Но я не мог забыть, как смотрел на него толстый послушник. Выйдя из аудитории, я приблизился к группе людей, собравшихся вокруг главного инквизитора, и подслушал, что они обсуждали. На инквизитора произвела впечатление лекция учителя, и он радовался тому, что доминиканский орден может подарить христианству такого незаурядного мыслителя. Нашлось немало тех, кто сравнивал его с новым проводником идей церкви, преподобным Фомой Аквинским[14], которого собирались причислить к лику святых. Трое клириков, окружавших его, поддакивали ему. Только послушник молчал. Инквизитор спросил у него, что он думает о лекции Экхарта. И я четко расслышал ответ:
– Он преступает границы величия.
Эти туманные слова еще долго вертелись у меня в голове. Их значение от меня ускользало, но не это причиняло мне беспокойство. Невразумительные фразы стали для меня привычными, с тех пор как я встретил моего учителя. Я быстро отказался от попыток в них разобраться, поскольку осознавал свое умственное бессилие, да к тому же ленился. Я убеждал себя, что время, проведенное рядом с ним, сделает свое дело, и я в конце концов начну улавливать его мысли: так иностранный язык постепенно становится понятен, даже если его не учить, а просто постоянно слушать. На самом деле меня встревожило не само высказывание послушника, а его ледяной тон. Его голос был высоким и пронзительным, и каждое слово звучало сухо и жестко. Это было полное отрицание. Когда я уходил, то увидел, как клирики шагнули к нему и стали ему бурно возражать. Главный инквизитор с мрачным видом отступил в сторонку. Клирики обсуждали странные слова послушника, а инквизитор их обдумывал.
