По окончании последней лекции Экхарта в большой аудитории в университетском дворе меня ждал Этьен, втянув голову в плечи, с блестящими глазами и еще более подавленным, чем обычно, видом. Он выглядел таким несчастным, что я забеспокоился.
– Ты болен?
– Нет, – ответил он, скривив рот.
– Но тогда почему у тебя…
– Ничего, все хорошо.
Я точно знал, что у него на сердце.
– Я вернусь, – пообещал я другу.
– Я знаю, – прошептал он, – но…
– Что?
– Ты станешь умнее.
– И что с того?
– Ничего, – вздохнул он, повесив нос.
Я протянул ему руку. Он не сразу пожал ее, потому что такого почти никто не делал. Я терпеливо ждал, пока его рука разожмется и он отпустит меня, и наблюдал, как его пальцы медленно распрямляются один за другим, словно застывшие ящерицы. В тот же день мы распрощались в большом смятении, но я не сомневался, что еще увижу его. Экхарт любил Париж. И его преподавательская деятельность имела такой шумный успех, что в следующий раз ему наверняка отдали бы кафедру богословия, как Фоме Аквинскому – единственному, кто удостоился такой чести.
Вечером, когда мы уходили, я обернулся, чтобы взглянуть на моего друга, который махал мне рукой с крыльца Сорбонны, и заметил, что у него блестит щека. Этьен плакал.
Его слезы текли медленнее, чем мои.
Антонен замечтался. Образ Этьена сохранился на страницах его книжки. Антонен знал, что ему нет места на листах веленевой кожи. Ему хотелось бы, чтобы он там остался. Было бы совсем не трудно вписать воспоминание о нем в декоративную рамку на какой‐нибудь странице, но приор не хотел, чтобы в книге были украшения. Некоторые рукописи в скриптории были иллюстрированы одним из братьев, жившим в другие времена и владевшим искусством рисования. Антонен попросил бы его изобразить в небе над Сорбонной маленькую восковую звездочку.
По окончании последней беседы приор передал Антонену пергамент, на котором были записаны даты путешествий Экхарта, названия и общие темы его лекций, прочитанных в Париже, имена преподавателей – его ассистентов и перечень присвоенных ему званий. Приор поведал Антонену, что Экхарт присутствовал на казни Маргариты в 1310 году на Гревской площади, и в его памяти навсегда запечатлелось ужасное зрелище этого костра, пламя которого благословляли доминиканцы. Но приор не хотел останавливаться на прошлом Экхарта, где еще не было его самого. Веленевая книга должна строиться на их с учителем отношениях.
Гийом остался доволен работой своего секретаря и его рвением. Когда диктовка подходила к концу, Антонен настойчиво расспрашивал, что было дальше и, несмотря на усталость, приор не заставлял долго себя уговаривать. Они оба чувствовали, что этот период жизни был для него счастливым, и воспоминание о нем придавало ему сил.
