Экхарт был счастлив. Путешествие прошло так спокойно. Мы чувствовали себя властителями мира, защищенными от любых превратностей судьбы. Природа взяла на себя заботу о нас. И под ее защитой над нами были не властны никакие страхи.
Один крестьянин в обмен на благословение подарил нам курицу, и, к моему удивлению, учитель ее принял. Ты ведь знаешь строгие правила нашего ордена, нам запрещено употреблять мясо. За годы моего послушничества я ни разу его не отведал. Мы должны были полностью отказаться от мяса, однако послушникам, проявлявшим умственные способности и усердие в чтении, во время единственной в день вечерней трапезы дозволялось есть курятину. Многие монахи таким образом обнаруживали у себя влечение к книгам. Одна страница за одну куриную ножку…
Экхарта это забавляло. Получается, говорил он, что многие прославленные мудрецы насыщали свой мозг, чтобы набить брюхо. И своими познаниями они во многом обязаны домашней птице, целыми днями копающейся в навозе в ожидании, когда ей свернут шею.
Он отличался образцовой воздержанностью. Порой, деля с ним миску пустого супа, вялые овощи и черствый хлеб, я с сожалением вспоминал небогатые монастырские трапезы. Умеренность в еде – одна из заповедей доминиканцев. Строгий пост, который обычно они держат с сентября до Пасхи, соблюдался неукоснительно, иногда доводя их до смерти. Запрет на мясо казался справедливым. Ведь Адам, пока не совершил ошибку, не вкушал плоть животных. Следовательно, употребление мяса символизировало падение и грех. Но Экхарт с подозрением относился к постам и наказаниям, которые накладывали на себя монахи. Аскеза нередко походила на тщеславие. В своих проповедях он предостерегал против “гордыни страдальцев”, коих рвение сбивает с пути.
Я охотно соглашался с его рассуждениями, готовя курицу и зачарованно следя за тем, как она жарится на костре. Участь этой несчастной птицы задевала мои христианские чувства, которые тогда были еще свежи, однако в Писании говорилось, что обделенные судьбой после обретут вечную благодать. Так что я ел, не задумываясь о том, что придется исповедаться.
Экхарт дружелюбно смотрел на меня. Сам он едва дотронулся до кусков курятины на своей тарелке. У меня возникло ощущение, как будто он был сыт тем, что я наелся до отвала. В тот вечер мы не стали разбивать палатку. Светила полная луна. Мы сделали остановку во Франкентале, у пруда с черной водой. Остались позади холмы Вогезов, перевалы не выше человеческого роста, и вскоре нам предстояло выйти на Эльзасскую равнину, раскинувшуюся до самого Рейна. До встречи со Страсбургом оставался всего день пути. Мы добрались до нашей цели, опасности путешествия остались позади, я подкладывал ветки в костер, а Экхарт смотрел на звезды.
– Ты молишься, Гийом?
– Каждый день, – ответил я.
– О чем ты молишься?
– О моих родителях и братьях, о здоровье, о прощении грешников. Прошу Господа даровать мне мудрость и покой.
Экхарт молчал. Его вопрос смутил меня. Молитва была первой обязанностью монаха. Возможно, я ответил на вопрос не так, как надо. Я набрался смелости и спросил:
– А вы, учитель, о чем вы молитесь?
Его ответ застал меня врасплох.
– Я молюсь о том, чтобы Бог ничего мне не давал. Именно к этому и нужно стремиться, Гийом. Если Бог дает ничто, он дает ровно столько, сколько стоит молитва.
Я совершенно растерялся и продолжал:
– Получается, что молиться ни к чему?
– Я не это сказал. Когда ты чего‐то просишь у Бога, как ты думаешь, что ты делаешь? Напоминаешь о Его долге перед тобой? Призываешь взять тебя под защиту? Никто не может ни к чему призывать небеса. Даже если твой голос будет звучать в бесконечности, он не заставит ангелов повиноваться. Господь – не король, который раздает свои милости, которого ты можешь растрогать или очаровать. У Бога нет сердца, Он действует по своей воле.
Я знал, что речи Экхарта нередко звучали вызывающе. В проповедях, которые я слышал, он прибегал к таким смелым выражениям, что приводил всех в замешательство. Однажды он заявил, что Бог вовсе не добр. Что доброта вообще не свойственна Всевышнему, потому что у него нет никаких свойств. Качества присущи творениям, но не Творцу. Говорить о Боге, что Он добр, зол, справедлив или несправедлив, одинаково неверно.
– Ты можешь сказать, что ты лучше Бога, что твой ум более тонок. Ты можешь сказать, что Бог тебе в подметки не годится, и это будет такая же ерунда, как твои хвалы Господу. Скажи, что Он бесконечен, или уверяй, что Он не больше мухи. Бог не представляет собой ничего из того, что ты можешь о Нем сказать. Уж лучше говорить, что Бог – это ничто. Или рассуждать о том, чем Он не является, нежели уверять, что Он живет где‐то на горизонте нашего слабого разума. Как только ты начинаешь говорить о Боге, как только наделяешь Его некими качествами, ты приравниваешь Его к творениям. Вот от этого и нужно отрешиться. От Бога – творения.
Я не понимал, как смогу видеть Бога иначе. Мне очень нужно было что‐то видеть, когда я молился. Мне очень нужно было, чтобы Господь, несмотря на всемогущество, был живым существом и мог говорить со мной, отвечать на мою любовь. Однако Экхарт представлял себе все это по‐другому. По его разумению, акт творения отделял нас от Бога, и в материальном мире граница величия была нерушима. Слияние с Богом было возможно только в чисто духовной форме, если получится соединиться с Его разумом и местом, которое мы в нем заняли навеки.
– Если ты хочешь уподобиться Богу, Гийом, нужно вернуться назад во времени.
– До самого рождения?
– Еще дальше.
У меня в голове не укладывалось, как можно вернуться еще дальше, и я заметил:
– До рождения нас еще не было, учитель.
– Мы еще не были творениями, – сказал Экхарт.
Я не удержался и прошептал себе одну фразу. Он услышал и попросил повторить ее вслух. Я попытался скрыть свое смущение и уже собрался покаяться, но его мягкий голос успокоил меня.
– Повтори мне свои слова, Гийом.
– Когда мы еще не сотворены, мы ничто, – поколебавшись, повторил я.
Взгляд Экхарта загорелся. Я понятия не имел, что приблизился к самой сути того, что он хотел поведать миру.
– Когда скульптор задумывает свое произведение, оно тоже ничто до тех пор, пока он не воплотит ее в камне?
– Оно есть в его мыслях.
– Вот видишь, Гийом, “оно есть”, ты сам это сказал. Тут‐то и начинается история нашего сходства с Богом: когда мы уже присутствуем в Его мыслях, но еще не стали творениями в этом мире. Тут… – он показал пальцем на мой лоб, – и только тут! Лишь только в чистой духовной форме мы можем воссоединиться с Ним, ибо Бог – это дух. Если хочешь иметь такую же природу, как дух, стань мыслью. Стань “идеей человека”, и тогда исчезнет разница между тем, что производит мысли, и самой мыслью. Не останется никакой разницы, Гийом, между тем, кто думает, и тем, о ком он думает.
Этьен бы прищурился и, бросив взгляд на горизонт, обнаружил, что там нет никакого просвета. Честно говоря, я тоже мало что уразумел. Но я не стал упорствовать, я знал, что учителя раздражает, когда его слушатели путаются в рассуждениях. “Да поймет тот, кто может понять, – говорил он. – Горе тем, кто сдался”.
