– Какова цель земного существования, Гийом? – спросил он меня.
– Счастье.
– Разумеется, но какое счастье? Здоровье, бодрость духа, душевный покой, благополучие – твое и твоих близких?
– Думаю, нет ничего более желанного.
– Разве? Тогда почему те, у кого все это есть, все еще чего‐то желают? Если бы утоление желания не требовало ничего за его пределами, зачем нам нужна была бы эта сила внутри нас, сила, которая никогда не убывает? Нет, Гийом, наше желание устремлено к Богу, поскольку оно бесконечно.
– Значит, всем людям следовало бы стать монахами?
– Всем людям следовало бы стать путниками. Ничто на земле не должно было бы их остановить.
– Достаточно желать Бога?
– Желать слиться с Богом.
Из этого и исходил Экхарт, занимаясь преподаванием. Все свои размышления он посвящал вопросу единения с Богом. Как его достичь и какие надежды, весьма далекие от исступления братьев Свободного Духа, оно дает. Мне предстояло многому научиться. Парижские богословы считали его учение совершенно непостижимым. Как же я, простой послушник, мог претендовать на то, чтобы хоть отчасти его понять? Между тем отдельные слова Экхарта пронизывали сознание, как огненные вспышки, оставляя жгучий след, который могли ощутить даже самые неподготовленные умы.
В последний вечер этого путешествия, перед тем как мы вошли в рейнские земли, он говорил со мной об отрешенности.
Нас окутывало тепло огня, или, может быть, прелесть ночи, или сладость воспоминаний, которые она навевала.
– У воспоминаний есть руки, Антонен, – с задумчивым видом тихо проговорил приор, – и однажды ты в этом убедишься. Они могут обнять нас, как руки матери, согреть наше сердце или же сдавить нам горло и удушить желание жить.
