В те годы я был очень далек от этих богословских тонкостей. Я думал о путешествиях больше, чем о единении с Богом. Мне хотелось покинуть этот холодный континент и проехать по Азии миссионером, обращая в христианство далекие племена. Выбирая между местом в мыслях Господа и местом матроса на корабле, я выбрал бы корабль.
К тому же неужели и вправду желание слиться с Богом может стать смыслом жизни? Разве ее смысл не в том, чтобы попытаться прожить ее как можно лучше, насколько это по силам законченному, но несовершенному творению?
По мнению Экхарта, таким вопросом могли задаться только недостаточно возвышенные умы. “Сказано, что Господь создал человека по своему образу и подобию, – говорил он, – а не по образу и подобию животных, обитающих рядом с нами, не по образу и подобию земляного червя, всю жизнь прячущегося от света. Любая живая тварь не выше червя”.
Я знал, что подобные речи опасны. В них ощущалось нечто дьявольское. Мне казалось, что его отчаянное стремление соединиться с Богом ведет его прямой дорогой в ад, и я каждый день молился о спасении его души. И своей тоже, поскольку она общалась с его душой. В Париже его друг, приор монастыря Святого Иакова, где он гостил, советовал ему умерить пыл, но Экхарт никого не слушал, и наше пребывание в Германии только усилило подозрения относительно него. Общаясь с бегинками, обители которых мы посещали, он терял всякую осторожность. Он самозабвенно читал страстные проповеди, погружавшие этих женщин в экстаз, а церковные власти – в сомнения.
Когда мы ночевали вместе, как братья-паломники, он с неистощимым терпением отвечал на мои вопросы. Я мог бы тогда очень многое для себя прояснить, но постоянно возвращался к вопросу о молитве.
– А если я попрошу у Господа совсем чуть‐чуть?
– Это слишком много, – ответил он. – Бог придет, только если найдет место, где нет желаний. Абсолютно свободное пространство, где Он может совершить свое рождение. Первые монахи были опустошителями. Они рубили деревья, выкорчевывали кустарники, чтобы возвести монастыри. Бог приходит к человеку, сумевшему полностью себя опустошить, вырвать даже самую малую былинку желания.
– Никто этого не может.
Экхарт спокойно продолжал:
– Гийом, что делают алхимики в своих лабораториях?
– Превращают свинец в золото.
– Да. Но что такое свинец? И что такое золото? Металл, из которого можно сделать разные вещи? Нет. Алхимия – духовный путь. Свинец – это жалкий человек, как мы все, когда живем, повинуясь земным желаниям. Золото – духовный человек, обогащенный Богом. Философский камень, превращающий одного в другого, это отрешенность.
“Отрешенность…” Мне нравилось это слово, смысл которого я так до конца и не постиг. Произнося его, Экхарт, казалось, обретал немного покоя. Я часто повторял его про себя, хотя точно не знал, каким путем оно должно пройти, чтобы тронуть мое сердце. Но для меня это было не важно: это слово разматывало нить, что связывала меня с самой высокой из возможных целей – Божественной мыслью.
