– Вот, Антонен, слова учителя, в точности те, что он произносил.
Они до сих пор записаны в моей памяти. Следы тех времен, когда я его еще любил.
Тогда это был зрелый мужчина. Я не знал точно, сколько ему лет, но явно перевалило за пятьдесят. Он был крепок и вынослив, его движения не выдавали в нем пожилого человека. На самом деле в нем смешались юноша и старик, и его настроение склонялось то к одному, то к другому. Когда он мрачнел, то выглядел старым, его походка замедлялась, он говорил запинаясь. Когда его речь лилась рекой, молодость брала верх. В обители бегинок она звучала особенно ярко. Сидя рядом с ним, я видел на его лице то же выражение, что и во время нашего весеннего путешествия. Бегинки, занятые своей работой, ходили вокруг нас. И в вызванном их шагами едва заметном дуновении ощущался их чистый, ласкающий след. Экхарт любил женское общество. Его не оставляли равнодушным их красота и изящество, и он этого не скрывал.
– Посмотри, как они ходят, – говорил он. – Они легки, как ветер.
Поскольку созерцание женщин его, видимо, успокаивало, то, когда мимо проходили самые изящные, я спрашивал:
– Это и есть отрешенность?
– Нет, Гийом, – с улыбкой отвечал мне Экхарт. – Это не отрешенность.
Антонен трудился день и ночь. Работа никогда не казалась ему такой плодотворной. Слова Экхарта сверкали, словно золотые буквы, которыми приор запретил украшать веленевую книгу.
“Ее украшением будет веленевая кожа, – говорил он. – То, что там будет написано, само по себе как золото”. Антонен старался не думать ни о чем, кроме книги, но у него опускались руки, когда он размышлял о несправедливой участи Робера, и перед ним возникал образ брата, скорчившегося в тесной камере. Что он сейчас чувствует? Какую боль терпит?
Экхарт не стирал эту картину. Наоборот. В голове Антонена Экхарт и Робер были связаны. Учитель и друг жили в его мыслях. Экхарт призывал Робера. Робер призывал Экхарта. Они шли бок и бок, объединенные общей жизненной силой. Но Робер был жив, а от Экхарта осталась только тень в воспоминаниях Гийома. Чтобы встретиться с Робером, Антонену нужно было только закрыть глаза, и он мигом преодолевал расстояние, отделявшее его от дома Сейана. Что сейчас делает Робер? Антонен этого не знал и думал только о том, как бы сделать так, чтобы друг почувствовал его присутствие.
Робер проповедовал тараканам.
Он учил их Христовым истинам, ибо такова миссия всех доминиканцев.
“Истина”, – повторял Робер громким голосом, как его учили в первые годы послушничества, когда ни одна молитва не задерживалась у него в голове. Оставляли в келье и приказывали повторять молитвы по четкам, в то время как остальные читали псалмы.
Истиной было Христово Евангелие. Но Робер никогда не открывал эту книгу. Он записал Евангелие в своем сердце, не зная о том, что в нем были те же слова, что и на драгоценных страницах, которые так хорошо читал Антонен. И он их проповедовал по‐своему, пройдя сотни лье по дорогам Лангедока.
