– Один человек устраивал званый ужин, – начал он, тщательно выговаривая каждое слово, чтобы ученик хорошо его слышал. – И когда день настал, он отправил своего слугу сообщить приглашенным: “Идите, ибо все уже готово”, но те, кто был зван, под разными пустыми предлогами отказались пойти с ним. Тогда хозяин сказал слуге: “Пойди по дорогам и изгородям и убеди прийти, чтобы наполнился дом мой”[16].
– Убеди прийти, – повторял Робер, освобождая тараканов, и те разбегались по стенам. Он хватал их, когда они залезали в трещины, ища укрытия, и не выпускал из дыр, пока они не передадут послание Христа себе подобным. Те, кому удавалось сбежать, переполняли чашу его терпения, и он давил их пальцами. Он оплакивал пролитую тараканью кровь и просил прощения у Бога.
“Убеди прийти”, – внушали учителя-доминиканцы своим ученикам. Орден нашел свою цель в этом знаменитом отрывке, выражающем суть его миссии. Эти священные слова крепко засели в голове Робера, и вовсе не благодаря ризничим, которые все годы послушничества колотили его палкой, заставляя учить Евангелие. Слова Христа оставили синяки на его спине.
Рассказывали, что Доминик во время молитв по нескольку раз падал на колени, и Робер, в свою очередь, тоже постоянно преклонял колени. Кожа на них стерлась и покрылась корками, но небольшая телесная боль растворялась в остальных его муках.
Когда Доминик проповедовал безбожникам, он широко раскидывал руки и шел им навстречу, как живой крест. “Узкая стена” не позволяла вытянуть руки, так что Робер просто поднимал локти и, вывернув кисти, словно калека, прижимал их к лицу.
Его рассудок помутился. Он видел что‐то вроде крипты, а в ней – свечи с холодным пламенем, образующие замкнутое кольцо вокруг его тела. Сообразив, что это его труп лежит среди холодных свечей, он в полной мере осознавал, насколько боится смерти, и это заставляло его биться о каменные стены.
Траур по самому себе. Вот для чего нужна была эта жизнь. Робер это знал, но не мог осмыслить. Он хотел снова ходить по дорогам и проповедовать, ощущать перед самым рассветом жалящий холод, пробуждавший его от тревожного сна в лесу или в поле, где его свалила с ног усталость, сидеть в унылой келье монастыря, отбывая наказание. Он жалел не о приятных моментах жизни, а о жестокой ласке ее острых когтей. Но и этого он был теперь лишен. Завтра, как и каждый день, облат принесет пергамент с его признаниями, а когда Робер откажется его подписать, втолкнет в камеру прокаженную.
Он дремал в сумраке тесной камеры и никогда до конца не пробуждался. Этот полусон был худшей из пыток. Он молился о том, чтобы вера пришла, словно утро, вытащила его из лимба и вместо этого липкого сна дала что‐то твердое, прочное, какую‐то почву, чтобы он мог найти опору.
– Антонен придет, – повторял он, но как Антонен мог противостоять этому чудовищу – инквизиции? – Антонен придет. – Как пошел вместе с ним против еретиков, бросавших в них камни. С этого и началась их дружба. Они вместе проповедовали в окрестностях Альби. Их предупредили, что в одной деревне близ Ломбе, по соседству с которой в прошлом веке крестоносцы дотла сожгли целое селение альбигойцев, братьев-проповедников встречали градом камней. Там жили внуки безбожников, перебитых крестоносцами. Ни один проповедник не осмеливался прийти в ту деревню. Ненависть к воинам Христовым все еще била там через край. Робер решил туда отправиться, и Антонен последовал за ним. Мужество двух юношей, которые шли прямо на летящие камни, широко раскинув руки, словно распятые, не обращая внимания на сочащуюся из ран кровь, заставило потомков катаров пасть на колени. Робер подумал, что их с Антоненом дружба так же крепка, как камни в Ломбе.
– Антонен придет.
Следующий год выдался бурным и тяжелым. Мы поселились в монастыре Сент-Круа в Страсбурге, но правильнее было бы сказать, что наша жизнь проходила в пути.
Антонен пришел к приору в зал капитула. Его веленевая рукопись снискала похвалы. Ризничий не смог скрыть восхищение, на миг озарившее его лицо, когда ему показали одну из страниц. Начертание букв было безупречным. Их гармоничные овалы и петли, их черный цвет, необычайно глубокий из‐за добавления купороса, стоили любых цветных миниатюр. Приор сделал замечание только по поводу витого хвостика, который Антонен позволил себе изобразить в особенно значимом для него слове – “отрешенность”.
– Не украшай слова, Антонен, особенно те, которым суждено быть обнаженными.
Высокое качество рукописи пошло на пользу не только тексту, но и автору. Оно придало ему уверенности, чтобы с головой погрузиться в воспоминания.
