Матильда всегда ходила в вуали.
Не только Матильда скрывала лицо под вуалью, мы встречали и других таких же бегинок, как и монахинь в доминиканских монастырях: сестрам иногда это позволялось. Провинциальные викарии не имели четкой позиции на этот счет. Такие случаи были редкостью, с ними мирились, ибо за подобным стремлением не усматривалось никакого греховного умысла. Для одних женщин скрывать свою красоту было актом смирения, и они носили вуаль постоянно; другие желали спрятать лицо от мужских взглядов и опускали вуаль только во время визитов викария или капеллана либо встречая на пути послушника. К последним относилась и Матильда. Как только мы приехали, она надела вуаль.
Главная сестра рассказала нам ее историю. Она напоминала историю других сестер, прятавших лицо под вуалью. Над Матильдой надругались пьяные императорские наемники. Она пришла в бегинаж сразу после того, как это произошло.
Экхарт, выслушав рассказ, согласился принять Матильду в тот же день. Настоятельница предложила встретиться за закрытыми дверями, в ее доме, однако он предпочел наше с ним тихое место. За Матильдой послали сей же час.
Она подошла к нам уверенным шагом. Она была тоненькая, ее лицо закрывала вуаль, под полупрозрачной тканью поблескивали светлые глаза. Она поцеловала Экхарту руку и опустилась перед ним на колени.
– Я не сделала ничего дурного, учитель, – встревоженным голосом произнесла она.
– С чего я должен думать, будто ты сделала что‐то дурное? – ответил Экхарт.
– Капеллан сказал мне, что доминиканцы приехали из‐за меня.
– Матильда, я не инквизитор. И твой капеллан меня не звал.
– Я не хочу, чтобы меня сожгли.
– Тебя не сожгут за то, что ты хорошо поешь.
– Это не я пою.
Ее слова смутили Экхарта. Я научился разгадывать его чувства. У каждого из них был свой почерк, как и у его рукописей, неразборчивых для неопытного глаза, но мне абсолютно понятных. Когда его захлестывало волнение, он соединял указательные пальцы и прижимал их к губам, иногда с такой силой, что ногти белели. На его лице ничего невозможно было прочесть. Он мог оставаться абсолютно бесстрастным в самых напряженных ситуациях, и только руки открывали окно его души, позволяя в нее заглянуть.
Он неторопливо сложил ладони, не сводя глаз с Матильды, потом спросил, часто ли к ней возвращается пение.
– Оно приходит по ночам, – ответила она. – Почти каждую ночь.
– Значит, мы его послушаем.
Он отпустил бегинок, а когда они отошли достаточно далеко, Экхарт велел мне оставить его одного.
Довольно часто он по доброй воле отпускал меня, не давая никаких поручений. И тогда я был предоставлен сам себе. Я прогуливался туда-сюда по внутреннему двору, встречая молодых бегинок, опускавших глаза при моем приближении.
