Когда мы перебрались в Кёльн, ненависть Канселя перестала расти. Он решил, что она достаточно созрела и настало время действовать.
Десять лет, проведенные в Страсбурге и на дорогах Южной Германии, сделали Экхарта еще более знаменитым. Проповеди на немецком языке расширили круг его слушателей, поскольку большинство людей не понимали латынь. По окончании миссии в Эльзасе мы должны были отправиться во Францию или в его родной монастырь в Эрфурте, но орден нуждался в фигурах его масштаба. Он покинул Страсбург, получив новое задание: продолжить преподавание богословия в Кёльнском университете и читать проповеди в монастырях и бегинажах этого края.
За нами следовало все больше и больше людей, желавших послушать голос учителя. У наших дверей собирались и группы францисканцев. Слава Экхарта перешагнула духовные границы.
За час до проповеди он всегда погружался в глубокие размышления. Я подготавливал его облачение и магистерскую шапочку, которую он не любил надевать. Он чем‐нибудь перекусывал – мятым фруктом или несколькими кусочками сахара.
– Какова цель жизни, Гийом? – спрашивал он меня, прежде чем подняться на кафедру.
– Единение с Богом.
Ему необходимо было услышать эти слова, и на этом мы с ним расставались.
В Кёльне мы жили в самом центре города, в монастыре братьев-проповедников в переулке Штолькгассе. Учитель предпочитал проводить занятия там, но принимал приглашения и других обителей.
Кансель заявился на проповедь в Мариенгартене, монастыре цистерцианок неподалеку от нас. Тогда‐то он в полной мере оценил харизму Экхарта. Я разглядел Канселя среди его братьев. Он не слушал слова, он всматривался в лица. И видел пламенную страсть, которой те загорались от проповеди учителя. Я заметил, как он кривился от отвращения, его как будто тошнило всякий раз, когда по рядам пробегало волнение. В конце он грубо выпроводил окружавших его францисканцев, велев им возвращаться в монастырь и молча отстаивать бедность Христа, вместо того чтобы объединяться с псами, лающими перед толпой.
Кансель поклялся растоптать гордыню доминиканцев и восстановить евангельские идеалы нищенствующей братии. Его ненависть по своей сути не отступала от его веры и оттого была неумолима. Что может быть более действенным для того, чтобы нанести урон ордену? Низвергнуть одного из его славных представителей.
Намерение “низвергнуть” Экхарта могло показаться самонадеянным для монаха, все образование которого умещалось на четверти листа пергамента. Однако Кансель обладал неистощимой энергией и обширной сетью осведомителей во всех монастырях и бегинажах Германии. Проповеди учителя подвергались критике в высших кругах ордена и слухи о ереси клубились вокруг него, как ядовитые испарения. Кроме того, Кансель ничего не боялся. Известность Экхарта нисколько его не волновала. Говоря о нем, он никогда не называл его мейстером – учителем: с него довольно “брата Экхарта”. А меня он называл просто щенком и без устали осыпал оскорблениями.
Я рассказывал учителю об этих угрозах, но его ответы свидетельствовали о том, что он их недооценивает: “Гийом, этот францисканец – человек Божий. Неотесанный и тупой, но его тупость чиста, а неотесанность прозрачна. Эти качества достойны уважения”.
В Страсбурге Кансель уже пытался натравить на нас инквизицию. Он даже совершил путешествие в Авиньон, чтобы лично обратиться к папе Иоанну с протестом против генерального викария и отклонений от веры, которые при его попустительстве распространяются по женским монастырям, как и по бегинажам, чьи обитательницы были одолеваемы мистическими и чувственными экстатическими приступами. Он утверждал, будто слова проповедей Экхарта то и дело встречаются в пламенных стихах этих грешниц и что в них чувствуется влияние Свободного Духа. Папа разослал письма, но до суда инквизиции было еще далеко. Могущественный орден доминиканцев имел влияние на папскую курию.
После путешествия в Авиньон Кансель сообразил, что таким образом Экхарта ему не сокрушить. Поскольку он не мог подступиться к учителю, то решил нанести удар человеку. Он покопался в его личной жизни и попытался добиться от меня откровенности, подослав ко мне молодого францисканца, который притворился, что хочет стать моим другом. Зря старался. Экхарта не в чем было упрекнуть. Он вел себя так, как подобает монаху в обители, как будто весь мир был его монастырем, и он жил в нем по строгим правилам устава.
Однако была еще и Матильда.
Кансель узнал о существовании этой бегинки, которая когда‐то подверглась насилию, а теперь пела, выставляя напоказ свою наготу. Экхарт, судя по всему, был к ней привязан. Осведомитель рассказал, что Экхарт при первой возможности приходит в Руль и что между ним и бегинажем ведется оживленная переписка. Кансель перехватил несколько писем и велел сделать с них копии. Он не нашел в них сколько‐нибудь компрометирующих фраз, подтверждающих его подозрения, только духовные рассуждения, которые он отправил для изучения одному ученому францисканцу. Тот не сумел извлечь из них ни одного крамольного слова, однако обратил внимание на одно обстоятельство, о котором Кансель догадывался: Экхарт правил тексты Матильды.
Стихи, которые она ему посылала, пронизывал мистический огонь, пылавший за пределами церковных угодий. Кое-какие слова могли бы вызвать радостный отклик адептов Свободного Духа. Ответы Экхарта, составленные в деликатных выражениях, доказывали, что в сочинениях бегинки явно прослеживались признаки ереси. Кансель решил воспользоваться этими письмами и поставить в известность инквизицию, чтобы она начала судебное следствие, но не против Экхарта, а против Матильды. А во время процесса устроить так, чтобы Экхарт выступил ее главным обвинителем.
Мы мало что знаем о подстроенной им ловушке. Я и представить себе не мог, что сердце монаха может вместить столько извращенной жестокости.
В течение следующего года между Экхартом и Матильдой шла насыщенная переписка. Учитель превратил бегинку в свою духовную наперсницу. Он сообщал ей о темах своих будущих проповедей, прислушивался к ее советам относительно того, как точнее выразить свои суждения.
После их встречи жизнь Матильды сильно изменилась. Большую часть времени она посвящала их переписке. Настоятельнице пришлось призвать ее к порядку и напомнить, что нельзя пренебрегать работой в лазарете и уходом за больными.
Однажды она прислала ему стихотворение, которое немедленно стало знаменитым во всех бегинажах. Она вернулась к образу “долгого желания”. Она обращалась к Богу как к супругу и начинала с такой молитвы: “Облеки меня покровом своего долгого желания”. Францисканский богослов, действовавший по поручению архиепископа, нашел в этом доказательство влечения к плотскому союзу с Господом. А Кансель превратил это в первый пункт обвинительного дела Матильды.
