Робер спал. Его сны – тоже. Они погрузились в дрему, как и он. У них, вялых и немощных, не хватало сил запомниться до утра, вылететь наружу через каменные стены камеры. Усталость его снов была, пожалуй, его самой суровой карой. Инквизиция приговорила их, как и его, к заключению. Они приняли наказание и не роптали. С тех пор они больше не улетали. Они оставались при нем, словно прикованные цепью, и их горизонт сузился до границ его сознания. Робер спрашивал себя, почему его сны смирились с наказанием, от которого легко могли бы уклониться. Потому что этого хотел Бог, а если Бог этого хотел, значит, Он считал Робера виновным и не позволял, чтобы даже малая часть его избежала расплаты. Никто на свете не обладал такой властью, чтобы обречь его на еще большие муки. Инквизитор вынес приговор его телу. А Господь – его снам.
В результате Робер, просыпаясь, не чувствовал, что хоть немного отдохнул. Стены его темницы казались еще более тяжелыми и непроницаемыми, воздух вокруг него сгущался, становился вязким, им невозможно было дышать. Прокаженная давила тараканов. Каждый вечер, когда облат заталкивал ее в темноту “узкой сены”, она голосила, бешено вращая своей трещоткой, и тараканы разбегались по камням. Она наступала на них, и Робер чувствовал, как смерть его братьев отравляет воздух, которым он дышит. Когда дверь отворялась, он сворачивался клубком в дальнем конце камеры, обхватывал голову руками и пел молитвы Пресвятой Деве, но их дробила пронзительная трель трещотки. Облат запихивал прокаженную вглубь камеры, поближе к скорчившемуся на полу Роберу, от его пинков она оступалась и падала, покрывая узника частичками своей гнили. Старый крестоносец, когда на то была воля, звонил в колокольчик, она отступала к двери и выскакивала наружу, чтобы получить свою обычную плошку с едой, от которой отворачивались даже собаки.
Тогда облат бросал на пол пергамент с записью признаний и перо.
– Подписывай, – приказывал он и закрывал дверь.
Ему оставляли горящую лампаду. Он отворачивался от ее света, чтобы не видеть этого места, где он гнил заживо. Он не мог совладать со своей рукой, которая хватала перо и подносила его к пергаменту, собираясь вытащить его из узилища. Каждое возвращение прокаженной приводило его на грань безумия. Подписать. Робер принимал такое решение, пока тянулись долгие ночные часы. Его освобождение зависело всего лишь от капельки чернил. Подпись сохранила бы ему разум, и даже если пришлось бы заплатить за это, взойдя на костер… не все ли равно? Костер заставил бы умолкнуть трещотки из его страшных снов. Однако он не уступал. Чего стоит монах, повторял он, признавшийся в ереси, которой никогда не поддавался, боясь очернить своих братьев? Что ему оставалось? Когда перо тянулось к пергаменту, он подставлял под него ладонь и втыкал острие в кожу, чтобы чернила не попали на лист.
Он подносил лампаду к полу и подбирал останки тараканов, раздавленных ногами прокаженной.
Он благословлял их и копал им могилы в земляном полу. Он рассматривал их панцири и находил впадины и припухлости, а на искривленных лапках – почти незаметные признаки инфекции. Прокаженным тараканам не полагался поцелуй упокоения, которым он прощался с их братьями, но Робер горячо молился за них. Когда облат возвращался забрать нетронутый пергамент, он неизменно находил Робера коленопреклоненным.
Время поджимало. План был ясен, получить подпись под признанием следовало как можно скорее. С каждым днем силы союзников Гийома возрастали. Инквизитор не сможет сопротивляться епископу и магистру своего ордена, которые требовали немедленного освобождения заключенного. Без признания в ереси ему придется отпустить Робера и потерять всякую власть над веленевой книгой.
Бродя по тюремному двору, облат размышлял. Стойкость монаха возбуждала его любопытство, однако он хорошо знал людей. Этот долго не продержится. Стражники слышали, как он бредит дни и ночи напролет и благословляет паразитов, кишащих в его дыре. Он, словно бесноватый, умолял увести прокаженную, в то время как ее уже давно не было в камере. Еще несколько дней, и он обязательно сломается, но у инквизитора закончилось терпение.
Прокаженная ждала, сидя на корточках у своей плошки. В глубокой ночи, когда ее работа в камере монаха заканчивалась, ее выгоняли из дома Сейана. Она возвращалась в свою конуру и на следующий день приходила снова, ради пропитания. Рваное платье не скрывало интимных частей ее тела. Солдат это веселило, и облат приказал прикрыть женщину шалью. Никто не осмелился приблизиться к ней, и он сам протянул ей шаль на кончике меча. Он заметил, что грудь у нее изъедена болезнью и покрыта гноем. Более страшную картину он видел только на полях сражений в Палестине. Ничто не могло потревожить сердце крестоносца, уставшее от зверств, но насмешки молодых вояк ранили остатки его чести.
