Проповедь о бедном человеке оставила самый глубокий след в моем, тогда еще юном, сердце. О ней прежде всего вспоминают последователи Экхарта, и те, кто до сих пор читает его труды.
Он с такой верой говорил в ней о нищете души! Для него человеком бедным был не францисканец, который ничем не владеет, а человек, опустошивший себя изнутри.
Проповеди Экхарта… Никто не мог их забыть. Все они были записаны, все вызывали восхищение, но эта так и осталась непревзойденной. Я был свидетелем ее создания. В ней заключался главный смысл его учения. Проповедь о бедном человеке подняла ветер, переросший в бурю. Она распространилась по всем обителям бегинок, вызывая состояние экстаза. Я точно помню тот день, когда учитель задумал эту проповедь.
Это случилось на обратном пути в Страсбург, когда мы закончили последний обход монастырей в Саксонии. Мы шли через тонувшую в грязи деревню, где крестьяне устроили базар у паперти маленькой церковки. Тощие быки жалобно мычали, прося травы, которой им никто не мог дать. Люди походили на них – такие же измученные и голодные. Самые обнищавшие продавали собственные экскременты. Вокруг стояла ужасная вонь, которая “приводила в чувство”, как говорил учитель.
Глядя на эти худые лица, я думал о том, что наша духовная пища не сможет насытить их и что все проповеди на свете не стоят куска мяса, за который каждый из этих людей стал бы драться. Скудные урожаи и свирепая зима разрушили хозяйства крестьян. Голод их добивал.
Экхарт, погрузившись в раздумья, рассматривал это сборище дрожащих от холода, печальных людей. Мы шли через площадь, и он вдруг остановился.
– Взгляни на этого человека, Гийом.
Он показал на несчастного оборванца у церковных дверей, который тряс своей плошкой. Никто к нему не приближался. У него на шее висела табличка, на ней красными буквами было написано: “Чума”.
– Ты мог бы сказать, что это бедный человек? – спросил Экхарт.
– Учитель, это нищий, к тому же он болен чумой…
– Если бы ты предложил ему еду, новую одежду, постоянный доход и хорошее здоровье, что он сказал бы?
– Он сказал бы “да”, это уж точно.
– Это значит, что он не беден желаниями и стремлениями, что его душа преисполнена надежд. Как и души этих крестьян, продающих свои экскременты. Все они только выглядят как люди, которые ничего не имеют. Не об этой бедности я говорю в своих проповедях, Гийом, а о той бедности, которая не навязана нам извне, которой нужно добиваться, ибо она служит высшей наградой, какую только можно получить на земле.
Я не понимал, что он хочет сказать. Его мысль вызывала во мне протест. И я спросил его:
– Значит, следует стать еще более бедным? Отнять у них еще больше? Не понимаю, что еще они могли бы отдать, кроме собственных экскрементов? Может, нужно запретить подавать милостыню всем нищим с протянутой рукой и ни о ком не заботиться?
– Я прошу их сделать нищей свою душу.
Кто мог бы с этим согласиться? Экхарт не презирал несчастье этих бедных людей. И в том, как он призывал их к еще большей нищете, не было высокомерия. Но он полагал, что бедному человеку недостаточно ничего не иметь, ему следовало опустошить пространство внутри себя. И эта “подготовка пространства” должна стать самой важной заботой в его жизни. Богат он или беден, это ничего не меняет: пустота внутри открывает путь к духовной вершине – единению с Богом.
– Что происходит с человеком, достаточно обедневшим душой?
– Бедный человек обретает благородство на пути к обожествлению, – ответил мне Экхарт.
– А если Господь не захочет одарить его такой благодатью?
– Господь не может. Он просто не может этого сделать, Гийом. Ибо Ничто заставляет его прийти. Ничто – место Бога.
Он повернулся ко мне и положил руки мне на плечи – он, почти никогда не прикасавшийся к тем, кто его окружал.
– Гийом, то, о чем я буду говорить с тобой сейчас, я собираюсь снова и снова повторять в своей проповеди. Если бы эта проповедь сумела пробиться сквозь время, она открыла бы людям путь в любых мирах, в любом будущем, каким бы оно ни было.
Прежде чем кем‐то стать, ты не был никем. Тебя не существовало в тварном мире, потому что Бог еще ничего не сотворил. Ты был просто ничем, но Бог уже задумывался о тебе. Вот в эту точку нам и надо вернуться, в Него – еще до того, как Он произвел нас на свет. Эта дорога заставит нас идти против течения жизни. Это дорога отрешенности.
Экхарт спросил меня:
– Гийом, когда мы более всего походим на Бога?
– Наверное, когда любим Его? – ответил я, думая о Матильде.
– Нет, еще прежде того, как мы можем любить Его?
– Я не знаю, учитель.
– Бог – существо чисто духовное. А значит, более всего мы походим на Него в духовной форме. А когда мы пребываем в духовной форме?
Экхарт уже дал мне ответ на этот вопрос.
– Когда Бог нас еще не создал.
– Точно, Гийом. Когда у Бога появляется мысль нас создать, когда мы находимся в Нем, будучи еще не созданиями, а только идеями, замыслами творения… Отрешенность заключается в том, чтобы пройти против течения времени и очутиться там.
– Разве человек когда‐нибудь сумеет этого достичь? – спросил я его, рассматривая горемыку в лохмотьях, трясущегося от холода.
– Это сможет сделать любой, кто способен в достаточной степени обеднить себя.
Экхарт заявил, что собирается написать проповедь о духовной бедности и что ему нужно продумать ее до нашего возвращения в Страсбург. Поэтому я не должен больше его отвлекать.
Я шагал рядом с ним молча, однако на душе у меня было неспокойно.
Я спрашивал себя, зачем Бог меня создал, если мне следовало отбросить все то, что делало меня Его творением. Экхарт на это отвечал, что Господь нуждается во мне, чтобы выйти из небытия. Бог осуществляется в своем создании. И, совершая обратное движение, человек должен соединиться с Ним у истока творения.
Все это представлялось мне слишком сложным и слишком абстрактным. В его возвышенных мыслях я не находил никакой пищи, полезной для моей жизни. Отрешенность была ее отрицанием. Ее смысл заключался в том, чтобы жить ради того, чтобы умереть для мира. И какую же роль при этом играло мое тело? Можно было превратить в пустыню свой разум, но не плоть – разве что просто умереть. Но этот вопрос учителя совершенно не занимал.
Как только мы покинули голодную деревню, Экхарт начал сочинять проповедь о бедном человеке. Тем, кто ее услышит, пообещал он, больше не понадобится ни единого слова, потому что в ней они найдут все ответы.
