Экхарт не прогадал, когда взял на себя руководство кёльнским Штудиумом, самым знаменитым университетом в Германии. Не зная отдыха, он посвящал себя изнурительному преподавательскому труду, совмещая его с работой над большой книгой, в которой намеревался развить темы своих проповедей.
Он проповедовал перед толпами людей, все более многочисленными.
Монастырь в Штолькгассе процветал. Успех проповедей учителя гарантировал значительные доходы, а значит, финансирование работ; кроме того, рекой текли пожертвования от тех, кто хотел упокоиться на доминиканском кладбище.
Как и в Страсбурге, священников возмущали “нищенствующие” монахи с карманами, набитыми золотом. Атмосфера в городе была нездоровой. Папа так и не отменил интердикт[25]. Двери церквей были заперты, с колоколов сняли языки, чтобы они молчали. Лишившись мессы, таинств и панихиды по усопшим, народ роптал. Многие поддерживали отлученного от Церкви императора, который тайно поощрял распространение ереси. В сундуках проповедников Свободного Духа было найдено императорское золото.
Архиепископ Генрих фон Фирнебург горячо защищал папу. Курия все более щедро платила ему, чтобы обеспечить его благорасположение. Францисканцы, упрекавшие авиньонский двор в пристрастии к роскоши, призывали к мятежу. Надвигалась духовная анархия, и прелатам рекомендовали проявлять больше строгости.
Чтобы укрепить власть Церкви, старинный враг Экхарта снова начал крестовый поход против движения Свободного Духа. Пролилось много крови. Архиепископ безжалостно преследовал тех, кто тесно или даже отдаленно был связан с отступниками. Во всех городах Германии пылали костры.
Под влиянием предателей, продавшихся императору, дух мятежа проник в доминиканские монастыри, и это навлекло на них гнев папы. Генрих фон Фирнебург воспользовался благоприятной ситуацией и натравил на Экхарта инквизицию, начав процедуру судебного расследования. Совет ордена, попавший в трудное положение из‐за мятежей в монастырях, не сумел этому воспротивиться.
В мае 1326 года по приказу архиепископа был составлен список из сорока восьми заблуждений, выявленных в проповедях Экхарта, и инквизиция начала расследование, которое доверили не доминиканцам, а францисканцам, более склонным вынести учителю суровый приговор. Дело растянулось на несколько месяцев.
Экхарт не отказывался от своих высказываний и с достоинством защищал их перед судом инквизиции в Кёльне.
“Я действительно могу ошибаться, но не могу быть еретиком”, – сказал он, и это была его единственная уступка суду.
Экхарт решил обжаловать все обвинения, чтобы самому защищаться непосредственно перед Иоанном XXII.
В середине зимы 1327 года мы собрали вещи и тронулись в путь, в Авиньон.
Экхарт с гордостью отправился на суд, не осознавая нависшей над ним опасности. Архиепископ фон Фирнебург стал важной персоной для курии. Папа нашел в нем опору в борьбе с императором. Духовное влияние учителя теперь не имело достаточно веса, чтобы успешно противостоять их политическому союзу.
Нас сопровождали три причетника, чтобы выстроить защиту учителя и засвидетельствовать поддержку доминиканского ордена.
Мы поселились в большом монастыре братьев-проповедников рядом с папским дворцом. Нескончаемые месяцы две комиссии – кардиналов и ученых богословов – изучали предполагаемые еретические высказывания. Время для нас остановилось. Экхарт изнемогал от работы, а я – от скуки.
Он целыми днями вместе с причетниками прорабатывал свою защиту и возражения суду по каждому пункту. Шли дни за днями, а двери дворца по‐прежнему оставались закрыты. Для папской курии, пытавшейся соблюсти баланс между могуществом доминиканского ордена и намерением папы угодить своему архиепископу, это дело было настолько деликатным, что никто не мог принять решения.
Летний зной изнурял нас, привыкших к холодному климату Германии. Нас окружало молчание, мы чувствовали растущую подозрительность, и это превращало нас в узников, которые еще не знают своего приговора. Мы могли выходить из монастыря, не покидая поля зрения братьев-надзирателей, следивших за нами. Сердце мое радовалось только при мысли о бегинаже. По мере того как к прежним обвинениям добавлялись новые пункты, усугубляя их, сердце Экхарта переполняла ярость.
Он стал подвержен перепадам настроения. То впадал в уныние, то раздражался и злился на тех, жертвой упорства которых он стал. Впервые в жизни он чувствовал, что его авторитет больше не имеет значения. Мы находились не в Париже или другом университетском городе, где его уважали. Политические бури обладали такой мощью, что поглощали великих людей прошлого, и их голоса в настоящем уже не звучали.
Его слава померкла, и исход процесса не смог бы изменить течения истории.
История – вот что увлекало за собой Экхарта. Власть духа постепенно слабела под натиском власти временщиков. Стремление к духовным высотам исчезло. Все взоры были обращены к земле. Люди голодали и замерзали. Они хотели не соединиться с Богом, а накормить своих детей и найти для них кров. Они ждали помощи не от нищенствующих монахов, которые могли предложить им только проповедь, а от мирян, обещавших дать им работу. Самым сильным врагом Экхарта был не архиепископ Кёльнский, а угасание духовности в людях.
Он тащил на себе ярмо судебного процесса, забросив проповеди и свой грандиозный труд. Поскольку ему приходилось много читать при неверном свете свечей, зрение у него ослабло. Он посылал меня в город обходить аптеки и искать траву очанку, обладавшую чудодейственным свойством исцелять глаза. На моей памяти это было единственное рекомендованное медициной лекарство, которое он когда‐либо принимал. Но угроза слепоты погружала его в такую тоску…
Он говорил мне, что его проповеди не стоят того, чтобы ради них погрузиться во тьму. Он твердил, что глаза считают его обманщиком, потому что высокая духовность не помогает ему смириться с уготованной им судьбой. Когда он замечал, что все вокруг него темнеет, его охватывал ужас, и бедный человек, коим он мечтал стать, уступал место слепцу, полному страха.
Письма Матильды служили ему отдыхом.
Я читал их ему вслух, чтобы он не утомлял глаза, а он слушал.
