– Антонен, у меня сводило живот от ярости, я был словно букашка в когтях Канселя и чувствовал, как беззащитное сердце Матильды бьется рядом с моим.
– Ты ее пытал…
– Нет, я к ней не притронулся. Францисканец никому не причиняет боли. Я всего лишь показал ей обвинительный акт. Когда она увидела, что в нем упоминается имя твоего учителя как главного свидетеля обвинения, она свернулась в углу, как червяк, которого вытащили из земли. Ты знаешь, что души, одержимые дьяволом, могут вести себя бессознательно, вот и она, вместо того чтобы стонать, начала петь. Петь, как в церкви, в то время как она гнила в глубине подземелья.
Кансель бросил насмешливый взгляд на своих послушников.
– Этим двоим ее пение показалось приятным. Их невежественные души поддались очарованию вредоносной сладости. Но я услышал в нем упорство. Они, – воскликнул он так громко, что его слуги отпрянули, – не услышали ничего, кроме мелодии, льющейся из ее горла. А я различил движение ее губ. В ее песне были слова. Я приблизился к ней вплотную, чтобы их разобрать. И я четко расслышал те стихи, от которых она отреклась перед Господом. Те самые слова, которые она поклялась никогда не произносить. “Долгое желание, – шептала она. – Долгое желание”.
Кансель прижался губами к моему уху и медленно объявил приговор: “Вероотступница”.
– Да, она вероотступница, щенок, мы трое были тому свидетелями. Показаний троих служителей Церкви вполне хватило, и она не стала их оспаривать. Она не произнесла ни слова до самого конца. Я сам помог ей подняться в телегу, в которой ее повезли на костер.
Кансель указал мне на дверь:
– А теперь убирайся отсюда. Можешь сказать своему учителю, что она была сожжена от имени Экхарта.
Когда приор Гийом вспоминал тот день в Кёльне, голос у него дрожал. У Антонена от волнения перехватило горло. В зале капитула повисла тягостная тишина.
– А ребенок? – спросил Антонен.
– После Кёльна я отправился в бегинаж. Девочку забрали францисканцы. Никто не знал, куда ее увезли.
– Экхарт был?..
Приор поднял руку: это означало, что ему настало время отдохнуть.
Антонен замолчал и вернулся в скрипторий, чтобы переписать сделанные за день заметки на велень. Перо двигалось с трудом. Муки Матильды разрывали ему сердце.
“Безвинно, – повторял он про себя, – безвинно…”
Приор рассказал ему, чем закончился судебный процесс над Экхартом. Его защита и влияние могущественного доминиканского ордена позволили ему избежать обвинения в ереси, включавшего и его самого, и его сочинения. В конечном итоге решили возбудить простое дело и осудить только формулировки его проповедей. Гийом вспомнил одно высказывание учителя на этот счет.
