Япустился в обратный путь в Авиньон. Вести об учителе были благоприятными. Он вышел из забытья, но больше я ничего о нем не знал.
Я навсегда запомнил, каким увидел его, когда вошел к нему в комнату. Экхарт сидел в кровати, совершенно спокойный, его исхудавшее тело, укрытое одеялом, казалось непомерно длинным. Он поднял на меня взгляд, в котором чего‐то недоставало. Его глаза глубоко запали в орбиты и словно посветлели, как будто выцвели. В них появились старческая неподвижность и отсутствующее выражение. Вместо приветствия он поднял правую руку, и его застывшее лицо не тронула даже тень улыбки. В левой руке он сжимал знакомый предмет, медленно катая его пальцами в ладони: маленькую деревянную сову, вырезанную в бегинаже.
Несмотря на слабость, он не утратил проницательности. Едва увидев меня, он понял, что Матильды нет в живых. Он указал мне на стул у кровати, и я приготовился рассказать ему печальную историю моего путешествия в Кёльн. Но он не захотел ее слушать. Он позволил тишине говорить вместо меня.
Его кожа стала серой, как камень. Губы ожили и задрожали, костяшки пальцев, сжимающих сову, побелели. Я знал, что его переполняют сильные чувства. Но он все еще был Экхартом, человеком, который учил отрешенности. И он сумел взять себя в руки. Попросил, чтобы я помог ему подняться и дотащил его до очага, где огонь потух и остался только пепел. Он набрал горсть пепла и, потихоньку высыпая его из кулака, нарисовал на полу крест. Потом встал перед ним на колени. Я опустился рядом, чтобы помолиться вместе с ним у пепельного креста.
– Антонен, ни одна молитва не была такой пылкой, как та, которую я разделил с моим учителем в тот печальный день 1328 года.
