– Пусть это будет пепел Матильды, – прошептал он, осеняя себя крестом.
Он велел подать его кожаные перчатки. Отрезал один палец, наполнил его пеплом и попросил пришить к подкладке его накидки.
– А где ребенок, Гийом?
Его голос звучал прерывисто. Жар перемешал жидкости в его голове. Теперь там преобладала черная желчь. От ее приливов у него на горле бились жилки, что свидетельствовало об унынии. В Париже я видел, как цирюльники вскрывали яремные вены у монахов, страдавших меланхолией, их кровь была черной, как кровь, вылетавшая из легких Экхарта, когда он кашлял. Ее следы остались на краях простыней и одеяла.
Церковь запрещала делать кровопускание больным, и только для монахов, страдающих меланхолией, она делала исключение. Я умел его делать, но заранее знал, что он мне ответит, а потому даже не предложил. Он отвергал любое общепризнанное лечение. Он отказывался от аптекарских снадобий, за исключением разве что очанки, которая не давала ему погрузиться во тьму, и верил только в силу алхимических веществ. У него хранились порошки золота и серы, которые были получены при нагревании мочи. Каждый вечер он употреблял их в крошечных дозах, добавляя в воду. На его ногтях остались следы от них. Ночью они чуть заметно светились.
– Где ребенок, Гийом? – снова спросил он.
Мне это было неизвестно. Я расспрашивал наших братьев по дороге в Авиньон, но никто ничего не знал.
Однажды меня великодушно пустили на ночлег в один францисканский монастырь. Монахам было знакомо славное имя Канселя, но они не имели ни малейшего представления об истории Матильды и Марии. Никто больше не оказывал нам поддержку. Письма генеральному викарию ордена и архиепископу дошли бы спустя только несколько недель, и, скорее всего, мы не получили бы ответа.
– Нам нужно вернуться в Кёльн, – заявил он. – Это единственное средство.
Он едва держался на ногах. Я попытался ему возразить, но Экхарту было не принято возражать. Если телесных сил ему не хватало, то воли было предостаточно. И он собрал ее всю без остатка. Этот железный человек заставил себя ходить. Вопреки тому, что мышцы у него атрофировались, суставы не сгибались, а гуморы скопились в избытке. Вопреки немощи тела, которое должно было его слушаться, как раб своего властелина. Я никогда не видел человека, обращавшегося с собой так жестоко. На следующий день после моего возвращения он приказал его подготовить:
– Гийом, в клуатр.
Я таскал его на себе по дорожкам, словно тряпичную куклу. Я носил на спине его мертвое тело. Его вялые ноги болтались под ним, то скрещиваясь, то разлетаясь в стороны. Руки, которыми он держался за мои плечи, сводило судорогой от напряжения, и я слышал у самого уха хрипы, вырывающиеся из легких. Я выбивался из сил, но об отдыхе не могло быть и речи.
Братья из монастыря держались в сторонке, с любопытством наблюдая за двумя переплетенными мужскими фигурами, которые доводили себя до изнеможения в их укромном дворе. Только когда я падал на колени от усталости, Экхарт соглашался вернуться в келью. Вечером я засыпал, как убитый, но ненадолго. В мой сон врывался его голос:
– Гийом, в клуатр.
От злости он лупил кулаками свои омертвелые ноги. Пока он неподвижно лежал в постели, его правая нога скрючилась и перестала разгибаться, и это было почти невозможно исправить. Мне приходилось распрямлять ее изо всех сил, причиняя ему резкую боль, которая сокрушала его.
– Продолжай! – приказывал он, хотя по лицу его струился пот.
И я продолжал, рискуя сломать ему ногу, хрустевшую у меня в руках. Как только он смог поднять ноги, он потребовал надеть на них цепи, чтобы дать нагрузку лодыжкам. Один кузнец изготовил их для нас. Всякий раз, заметив улучшение, учитель добавлял еще одно звено. Цепи звенели при каждом шаге, и это напоминало звон кандалов преступника, которого ведут на казнь.
