Я сам толком не знал, в чём именно ему отказал. Но если до того он почти готов был признать глупость своей затеи и отпустить меня, то теперь всё переменилось.
Всё совершенно переменилось.
Он кликнул стражу и кивнул на меня, не отдавая приказов на словах, и отчего-то именно поэтому я впервые ощутил страх. Меня схватили с двух сторон и выволокли вон так быстро, что я даже не успел обернуться и поймать последний взгляд Этьена - если он вообще был, этот взгляд. Я сопротивлялся, скорее инстинктивно, чем вправду на что-то рассчитывая, и мне вывернули руки за спину, а потом потащили по крутой винтовой лестнице вниз, туда, где не было ни солнечного света, ни дуновения ветра с поверхности земли.
И тогда я наконец вспомнил. Замок Журдан...
В Вальене почти не осталось таких крепостей. Сто лет назад, когда императорским указом были запрещены пытки, проводимые частными лицами (отныне пытать узников имели право лишь императорский и церковный суды), большинство старых замков, оснащённых многоуровневыми темницами, были снесены, или, если это было невозможно, темницы замуровывали - иногда вместе с томившимися там пленниками. Ныне сохранилось лишь не более дюжины замков, не принадлежавших императору или церкви и сохранившихся в своей варварской первозданности. Журдан был одним из них. В прошлом он служил государственной тюрьмой (в которой, к слову, некоторое время отсидел и Фернан Риверте, о чём оставил впоследствии возмущённый отзыв, где страшно ругал тюремного повара), но потом тюрьму переместили в другую, лучше укреплённую крепость, а Журдан получил в качестве ленного владения один из местных баронов. Теперь в эту тюрьму, из которой за всю её вековую историю побег осуществлялся лишь дважды, стараниями своего друга Этьена Эрдайры угодил я сам. Приобщился к истории, можно сказать.
Меня отвели, похоже, на самый глубокий уровень тюрьмы - третий подземный, который от поверхности отделяла пятидесятифутовая толща земли, камня и стали. Проходы в камеры были низкие и узкие, с решётчатыми окошками в дубовых, окованных железом дверях. Меня швырнули в одну из таких камер, прижали к полу, окончательно лишив возможности сопротивляться, и защёлкнули на моих лодыжках ножные кандалы. Когда меня пустили и дверь захлопнулась, я вскочил и рванулся к двери, но цепь тут же бросила меня назад. Я стоял почти в полной темноте, в бессильной ярости стискивая кулаки, и слушал, как со скрежетом задвигаются засовы на двери - один, потом другой. Меня тошнило, живот подводило то ли от голода (я ел в последний раз накануне вечером), то от страха, и глаза, снова обратившиеся в ставший привычным мрак, бессильно закрылись. Проклятье, и что теперь? Сгноишь меня здесь, Этьен? Будешь ждать, пока начну умолять вытащить меня отсюда? Я решительно отмёл снова накатившее воспоминание о залитом солнцем дне на холме и о ночи после бала, тёмной, как моя сегодняшняя тюрьма. Нет. Нет, Этьен. Мы были тогда мальчишками, но мы выросли. И если кое-что переменилось, то остальное осталось прежним.
Я не сдамся тебе так легко.
Ненавижу замкнутые пространства.
В первые дни я отлёживался после побоев, которыми щедро угощали меня похитители; ребро, которое я заподозрил было в переломе, похоже, всё-таки было целым и довольно быстро перестало вызывать боль при глубоком вдохе. В общем-то не так уж меня и помяли - во время учёбы в пансионе мне случалось выносить и не такое, не говоря уж о позднейших военных кампаниях на императорской службе. В камере был тощий тюфяк, набитый жёсткой соломой, скорее предохранявший от леденящего холода каменного пола, чем смягчавший его, но после четырёх ночей на голой земле я был рад и этому - тем более что, опять же, мне не привыкать к суровым походным условиям. В первый же час, позлившись какое-то время и ещё больше устав от злости, я просто лёг и вырубился. Разбудил меня скрежет, шедший от двери; я вскинулся и вскочил, думая, что у меня гости, но это лишь поднялась заслонка в низу двери, и чья-то рука бросила через неё миску с застывшим холодным месивом, пахнущим подгоревшей кашей. Я был голоден, но, понюхав ужин (или это был завтрак?), есть не стал. Прекрасно, Этьен, раз так: ты вздумал уморить меня тут, но я уморю себя голодом раньше.
Я всё ещё мысленно говорил с ним, обращался к нему, словно он был здесь или я стоял напротив него наверху. Мысли о его последнем странном, диком поступке, об этом поцелуе, я гнал от себя с тем же упорством, с которым всю дорогу до Журдана гнал подозрения о том, кто причастен к моему похищению. Это было слишком нелепо, слишком дико, чтобы об этом думать. И не важно, что происходило между нами, когда мы были детьми. Случайность, шалость, любопытство - ничего большего не было с моей стороны, и я ни капли не сомневался, что и со стороны Этьена тоже. Наверняка он сделал это, только чтобы ещё больше смутить и озадачить меня. Он хочет загнать меня в угол. Сказано тебе: нет, Этьен.
