Я обследовал свои кандалы. Между железным захватом и ногой можно было просунуть палец, так что кожу не натирало, и цепь была достаточно длинной и не слишком тяжёлой, чтобы мешать ходьбе, но ходьба эта ограничивалась примерно серединой камеры. Чтобы дотянуться до миски, которую мне вбрасывали через нижнее окошко в двери дважды в день, и кувшина с водой, который выдавали один раз в сутки, приходилось ложиться на пол. Это было унизительно, и единственным утешением служило то, что никто меня не видел. В длину камера была около пяти шагов, в ширину - три. Сев спиной к одной из стен, я почти упирался ступнями в противоположную. Волей-неволей в голову лезли жуткие истории о давних временах (а некоторые и о нынешних), когда людей держали в таких вот каменных мешках десятилетиями, и они сходили с ума намного раньше, чем умирали. Однако даже при самом печальном исходе я сомневался, что просижу здесь десять лет. Я нужен Агилойе, и он, похоже, дал Этьену карт-бланш, разрешив не выбирать методов для моего убеждения. А тот, видимо, просто не ждал от меня такого упорства и теперь ломал голову, что бы такое придумать, чтобы поколебать мою убеждённость. А пока он думает, я тут отдыхаю. Всё вполне закономерно.
Немало утешала мысль, что императору Аугусто наверняка уже стало известно о том, что меня похитили. Правда, это означало, что известно и Элишке - а эта мысль меня уже отнюдь не радовала. Она изведётся от беспокойства, чем бы ни кончилось дело - а чем оно кончится, я примерно себе представлял. Журдан не зря потерял свою ценность как тюрьма для особо важных преступников - с введением в военный обиход пороха (тоже, к слову, с лёгкой руки Риверте) и изобретением пушек толстые стены уже не служили столь мощной преградой, как прежде, и соратники арестантов, большинство которых обвинялись в измене и мятеже, попросту отбивали своих друзей из рук коменданта. Что ж, думаю, Аугусто не пожалеет для меня пушки-другой. За два года, а особенно после Шимранского похода, он научился меня ценить. Мы тогда выбрали крайне неудачное время для наступления: в Шимране лили сезонные дожди, и наша армия просто увязла в болоте, в которое превратились дороги. Агилойя ориентировался на местности гораздо лучше и использовал против нас мелкие отряды, наносившие точечные удары по императорской армии - неуклюжему огромному зверю, увязшему в трясине. Нам пришлось отступить, и во время одной из ночных стоянок я вдруг увидел - сидя в палатке императора - группу шимранских солдат, быстро подбиравшихся и окружающих наш лагерь. Я видел их азарт и кровожадное предвкушение мести, потому что на этот раз они намеревались добраться до самого императора. Я сказал об этом Аугусто, мы немедленно свернули лагерь и успели вырваться из оцепления до того, как оно окончательно сомкнулось. Аугусто не уставал повторять с тех пор, что обязан мне жизнью. Так оно и было. Он не оставит меня - не потому, что так уж любит, а потому что случаи, подобные этому, могут повториться снова, и, если меня не будет рядом, ему не удастся спастись.
Мне оставалось лишь ждать, когда он придёт за мной - и заранее сочувствовать Этьену. Странно, но я почти на него не злился, быть может, из-за воспоминаний, нахлынувших на меня, когда я оказался во тьме и одиночестве. Мне было даже немного жаль его - Агилойя вряд ли похвалит его за провал. Правда, оставалась ещё Элишка... Если бы я только мог как-то дать ей знать, что жив и в порядке, что мне ничто серьёзное не угрожает и скоро я к ней вернусь. Но этого я не мог, и мне оставалось только водить пальцами по воздуху перед собой в темноте, представляя, будто я глажу её лицо.
И было бы не трудно, вовсе не трудно и вполне терпимо, если бы я не был во тьме, духоте, холоде и тесноте совершенно один.
Я ненавижу тесные и маленькие помещения. Так же сильно ненавижу, как люблю Сиану с её простором и гомоном. Я ненавижу бывать один - и, напротив, люблю, да, именно люблю это чувство, когда огромное поле битвы разворачивается передо мной так, словно я стою над тактической картой и двигаю по ней фишки. Только я вижу эти фишки, я ощущаю их. Я знаю, куда они идут и что сделают, и мне нравится это знать. Это чувство наполняет меня не только тревогой, но и восторгом.
Я понял это, оказавшись запертым в подземелье Журдана.
Не в первые дни. По правде, и время-то было трудно считать - разве что по кормёжке да по сну, сморявшему меня с завидной регулярностью. Спал я до странного крепко, даже не слыша, как в это самое время кто-то входил и опорожнял чан, служивший мне нужником. Подозреваю, мне подсыпали что-то в пищу. Можно было не есть, и сперва я так и делал, но в конце концов решил, что это глупо - меня так или иначе освободят, рано или поздно, и вовсе ни к чему такие крайности. Этьену угодно держать меня здесь - что ж, пусть держит.
С каждым днём, ознаменовываемым двумя мисками холодной каши, кувшином воды, болезненно крепким сном и опорожнённым нужником, мне было всё трудней говорить себе это.
