Жестокостью ты называешь правду?
То, что принадлежит тебе навек,
Ты каждый миг найдешь в кроватке детской,
Там счастие твое, несчастье, жизнь,
Там все твое в покровах этих белых,
И было б низко, будь это не так.
Пускай поможет Бог мне в этом горе,
Но я тебя люблю сильней всего,
Сильней детей, сильней себя и жизни.
О, горе вам, кого удел – сиротство!
И трижды горе мне, кто осужден
У вас отнять насущный хлеб, чтоб стал он
Отравою на языке моем.
Но так или иначе, будь счастлива!
Пусть под свою защиту примет вас
Тот, от Кого укрыться невозможно.
Уже для многих темный сумрак смерти
Желанным светом был: я жду того же.
Дай руку мне. Тебя я обижал,
Как словом, так и делом; да, я знаю,
Твою любовь не раз я оскорбил;
Прости меня теперь; какой-то силой
Всегда я вынуждаем был на это,
Меня толкало что-то, – что, не знаю, —
Терзать тебя и вместе с тем себя.
Прости мне, Магда!
В чем же ты виновен?
В чем я могу простить тебя? О, Генрих,
Не говори так, если только любишь,
А то я буду плакать; я скорее
Хотела бы, чтоб ты меня бранил.
Ты знаешь, чем ты был мне.
Нет, не знаю.
Ты взял меня и сделал человеком.
В невежестве, в терзаньи, в нищете
Жила я под дождливым серым небом;
Ты поманил, увлек и дал мне радость.
И никогда твою любовь сильней
Не чувствовала я, как в ту минуту,
Когда меня суровою рукою
От темноты ты к свету обратил.
И мне тебя прощать? За все, что стало
Моей душой, моею целой жизнью?
Так странно души спутаны в узор.
О, если мне когда-нибудь случалось
Тебе в угоду сделать что-нибудь, —
Здесь в комнатах иль в мастерской смогла я
Хоть часик скрасить, и твоим глазам
Казалася желанной… ты подумай,
Мой Генрих, я, которая хотела б
Тебе отдать, не знаю, что, все, все,
Тебе взамен могла служить лишь этим.
Я умираю: это хорошо.
Бог так решил для нашего же блага.
Иначе, Марта… наклонись ко мне:
Для нас обоих умереть я должен.
Ты думаешь, что если расцвела ты, —
И для меня, – я вызвал твой расцвет?
О нет! То сделал вечный Чудотворец,
Который завтра жесткой зимней вьюгой
Весенний лес ударит и убьет
Бесчисленность едва расцветших почек.
Для нас обоих умереть я должен.
Смотри, я был изношен, я был стар,
Я был какой-то неудачной формой.
Зачем же стал бы я теперь жалеть,
Что тот Литейщик, Чьей рукой я создан,
Меня отверг, увидев, как я плох.
Когда, вслед за моим плохим созданьем,
Своей рукой меня швырнул Он в пропасть,
Падение желанно было мне.
Мое созданье, знаю, было плохо;
Тот колокол, который мог упасть,
Не создан для вершин, – нет, он не мог бы
Меж гор высоких отзвук пробудить.
Твои слова мне вовсе непонятны.
Прекрасное создание такое,
Снискавшее высокие хвалы,
В металле ни малейшего изъяна,
С таким прозрачным звуком!
Боже мой! Да все единогласно говорили,
Когда между деревьев зазвучал
Твой колокол: «То хор небесных духов».
Он для долин, он не для царства гор!
Неправда, если б только ты услышал,
Как я, что пастор кистеру сказал,
В волнении глубоком: «Как чудесно
Он зазвучит среди высоких гор…»
Он для долин, он не для гор высоких.
Об этом знаю только я один.
Об этом пастор ничего не знает.
Нет, я умру, и мне желанна смерть!
Подумай: если б мог я встать с постели,
Как говорят, поправиться, – ну, если б
Цирюльник починил меня, чтоб я
Достойным стал в приюте пресмыкаться, —
Напиток жизни пламенно горячий, —
Порой он горек был, порою сладок,
Но крепким был всегда, когда я пил, —
Я говорю, теперь он стал бы слабым,
Лишенным вкуса, выдохшимся, кислым,
Холодным. Если кто желает, пей.
Но мне претит, противно даже видеть.
Нет, погоди, когда бы даже ты
Мне привела врача, который мог бы,
Как кажется тебе, вернуть меня
К моей погибшей радости, сумел бы
Вернуть меня к моей работе прежней, —
Поверь мне, Магда, я приговорен.
Супруг мой, расскажи мне, ради Бога,
Как это приключилося с тобой?
Ты, человек высокоодаренный,
Засыпанный дарами от небес,
Везде хвалы снискавший и любимый,
В своем искусстве – мейстер… До сих пор,
Без отдыха, ты весело работал
И создал больше ста колоколов:
На сотни башен, голосом протяжным
Они, гудя, поют тебе хвалу,
И как из чаш глубоких проливают
Твоей души живую красоту
Над деревнями, селами, полями.
С пурпурной кровью вечера, с сияньем
Зари Господней, в золоте горящей,
Ты смешиваешь голос дум своих.
Богач, способный раздавать так много,
Господний голос! Ты, вкусивший радость
Быть щедрым и не знавший ничего,
Как только снова – радость быть богатым,
Тогда как тяжесть нищенских скорбей
Для нас служила хлебом ежедневным, —
Ты, чуждый благодарности, враждебно
Глядишь на труд рабочих дней твоих?
Так как же, Гейнрих, хочешь ты заставить
Меня войти в противную мне жизнь?
Что жизнь мне? Чем она могла бы стать мне,
Коль даже ты ее бросаешь прочь,
Как будто бы фальшивую монету!
Не искази моих правдивых слов.
Ты, ты сама сейчас мне так звучала,
Таким глубоким звуком и прозрачным,
