Он больше не может представить свою жизнь без него. И вот об этом он, конечно же, умалчивает, но Кирк, похоже, чувствует это интуитивно. И точно так же интуитивно разделяет это стремление. Он ему благодарен – и Спок понимает, что наконец-то смог дотянуться до капитана и оказать ту поддержку, которой так страстно желал. Джим ему благодарен – у него навряд ли сейчас хватило бы сил переспорить кого-то, кто не менее упрям, чем он. А еще он удивлен позицией, занятой старпомом, но это уже вопрос к Маккою – кто же знал, что своим «тонким расчетом» он не только поможет другу, но и коммандера избавит от нерешенной задачи: как сделать так, чтобы самый важный для тебя человек в трудную минуту почувствовал себя хотя бы немного, но лучше.
Это же удивляет и вулканца – многоходовые манипуляции с человеческими чувствами – точно не его конек. Поэтому он целиком и полностью полагается на Маккоя и следует предложенной им тактике.
После доклада Адмиралтейству Кирк замыкается в себе. Естественно, ему нужно осознать все это, переварить, смириться, но как только его стресс дает о себе знать, вулканец тут же «включается в игру». Он отвлекает его новыми исследованиями – вблизи Преоды есть несколько неизученных туманностей. Он раз за разом настаивает то на партии в шахматы, то на совместной трапезе, то на спарринге в тренажерном зале. Он ни в коем случае не пытается вывести его на откровенный разговор, но «бдит» так упорно, что скоро по кораблю поползут слухи весьма скабрезного толка. Спок просчитывает подобную «эмпирическую» вероятность, но Маккой на его предостережения только поднимает вверх большие пальцы на руках и говорит, что вулканец все делает правильно.
А Спок все равно сомневается. Вот капитан-то на лжи собаку съел – с него станется притвориться, что все в порядке, а коммандер снова может не понять, где здесь неправда. Теперь он этого страшится. Теперь он не может позволить себе заблуждаться. Теперь он не может использовать одну лишь логику для решения каких-либо проблем. И этот страх выматывает его. И он не становится меньше, когда доктор Маккой говорит, что Спок всего лишь научился переживать за своих друзей. Спок всегда умел! Просто чем дольше он боится, чем внимательнее вглядывается в чужое лицо, чем сильнее хочет подарить Джиму покой, тем глубже он увязает в собственных чувствах. Точнее, тем сильнее он усугубляет свой эмоциональный дисбаланс – никакие медитации не помогают. И уже через пару месяцев, после нескольких новых заданий и сотни световых лет, отмерянных двигателями «Энтерпрайза», Спок понимает, что окончательно вляпался. Понимает и признает это. Сразу после того, как капитан сам решается на откровенный разговор.
– Спасибо тебе, – говорит однажды Джим за их очередной вечерней партией. – Я говорил тебе это тогда, но хочу еще раз повторить. Спасибо за то, что согласился со мной. За то, что все это время не давил на меня, не заставлял высказаться или проявить эмоции. Я знаю, что для тебя это было сложное решение, и я ценю его. Ценю твою поддержку, Спок. Все, что ты делаешь, делал и будешь делать для меня. Начиная шахматами и заканчивая докладами в Адмиралтейство.
Он длинно выдыхает, отводит взгляд, оставив наконец в покое пешку – Спок уже собирался объявлять мат – и недолго молчит, собираясь с мыслями. Спок знает, что это еще не все, но уже чувствует себя польщенным словами капитана.
– Я никогда не забуду это. Я никогда ему этого не прощу. Но постараюсь думать об этом поменьше, если не получится вообще. Хотя бы потому, что у меня уже есть близкие люди, которые никогда меня не предадут. Которым я могу верить. Это ты, Боунс, Скотти, ребята на мостике, мой экипаж. Этого достаточно. А он… он уже однажды разрушил мою семью, и я не дам ему сделать этого снова. Ни при каких обстоятельствах.