Голос у нее был тоскливый – это вроде как появилось только в последние годы, а впрочем, может быть, в подростковом возрасте он этого просто не замечал. От этого тона ему всегда становилось как-то досадно и неловко – ведь вроде бы он не был ни в чем перед ней виноват, а все равно в такие моменты внутри принималось саднить чувство вины.
- Ты так повзрослел.
Она в последний раз провела полотенцем по его волосам и добавила:
- Пойди переоденься, пока не схватил пневмонию.
Вот интересно, почему это родители в таких случаях всегда поминают пневмонию? Почему они не говорят: «Не то простудишься» или «Не то подцепишь насморк», или «Не то мокрая одежда прилипнет к тебе намертво», или «Не то станешь первым в мире разумным грибом?» Нет, они всегда пугают тебя пневмонией.
- У меня ничего с собой нет.
- В твоей комнате еще осталась какая-то одежда.
Она так легко об этом сказала, как о чем-то само собой разумеющемся, но Джастин-то знал, что в этом доме никогда не было его комнаты. Даже посторонний, придя сюда, сразу бы заметил разницу между выкрашенной в пастельные тона благоухающей спальней его матери, комнатой Молли, представлявшей собой настоящий ярко-розовый принцессный рай, и его… выставочным залом с белыми стенами и голубой кроватью. В то недолгое время, что он здесь прожил, мать спрашивала его, есть ли у него какие-нибудь пожелания по дизайну, но он знал, что поселился тут только временно, и боль от этого понимания была слишком сильна, чтобы заниматься отделкой.
- Мам, я уже не ребенок.
Слова эти сами собой вырвались у него изо рта, не пройдя предварительную консультацию с мозгом. На самом деле, он буркнул это просто по привычке, потому что вообще-то сейчас… он был как будто бы и не прочь снова побыть ребенком.
- О нет, не соглашусь, - спокойно возразила она. - Ты ребенок. Мой ребенок. И всегда будешь моим ребенком, вне зависимости от того, сколько тебе стукнет лет. Даже когда станешь восьмидесятилетним стариком, гадящим в подгузник…
- Фууу…
- … все равно ты останешься моим ребенком. Тем самым малышом, которого я однажды привезла из роддома, а он потом целую неделю не давал мне спать из-за кишечных колик.
Джастин пониже сполз на диване и откинул голову на белые подушки.
- По-моему, ты слишком много общаешься с Дебби. Раньше ты такие слова никогда не произносила.
- Я никогда не произносила их при тебе. Но раз уж ты у нас теперь взрослый, я думаю, ты как-нибудь переживешь тот факт, что твоя мама знает слово «гадить». Иди переоденься. Когда спустишься, я буду в кухне.
***
Когда он, наконец, нашел в себе силы снова спуститься на первый этаж – на этот раз в сухой, теплой одежде – она и в самом деле была в кухне. Сидела за столом (каким-то маленьким столом, не тем, что стоял у них в прежнем доме) и сжимала в ладонях чашку. Он вошел в кухню, и мать, быстро взглянув на него, спросила:
- Так что все-таки случилось? Дело в Брайане? - в тоне ее не было любопытства, только усталость.
- Почему дело должно быть…
Она снова взглянула на него все тем же знакомым взглядом. Джастин вздохнул, подошел к столу и посмотрел на нее сверху-вниз, как никогда не мог сделать, когда они оба стояли.
- Он никогда меня не любил. Он просто любил меня трахать.
Не будь ему сейчас так паршиво, его бы позабавило, что он употребляет при матери такие выражения. (Вот, например, как в его семнадцать – что на самом деле было-то чуть больше года назад – когда он радостно рассказывал при ней тому психотерапевту в каких именно положениях больше всего любит член).
- Мм, я в этом не уверена. Мне казалось, что он тебя любил и, возможно, до сих пор любит.
Джастин рухнул на стул напротив нее и покачал головой.
- Ты же знаешь, он ни разу не приходил ко мне. Я про больницу… Сначала я думал, что, может быть, его мучает чувство вины. Что он винит себя за то, что я оказался там, - сломанный, раздавленный, беспомощный, с кое-как заделанным черепом и поврежденной памятью. – Но потом я понял, что все это ложь. А правда в том, что ему просто не было до меня дела.
- Джастин, он приходил.
Она произнесла это настолько тихо и спокойно, что в первую минуту он даже не понял, что она сказала. Насторожили его скорее не ее слова, а ее вид – одновременно несчастный и решительный.
- Что?
- Я… - она опустила взгляд вниз, потом перевела его на чашку. Дыхание у нее сбилось, застряло где-то в горле, как бывало всегда, когда она готовилась произнести что-то такое, в чем ей совсем не хотелось признаваться. – Я узнала об этом незадолго до того, как тебя выписали. Он приходил почти каждую ночь и смотрел, как ты спишь, через окошко на двери палаты.
Господи! А он-то все это время думал, что ему было наплевать. Он умирал в больнице и думал, что двоим самым главным мужчинам в его жизни на него наплевать…
- Почему ты мне не сказала?
- Потому что я знала, к чему это приведет. Я знала, я видела… как в твоих глазах постоянно вспыхивала надежда. Я знала, что если скажу тебе, ты простишь ему все.
