Вдова-казачка несказанно обрадовалась гостям. Василия поцеловала в щеку, а на бородаче прямо-таки повисла, обхватив его тугую шею оголенными до плеч упругими руками и впившись долгим поцелуем в уста.
После ужина уложили Василия на пуховик в чулане, пожелали добро ночи и приятных сновидений.
Но он долго-долго не мог уснуть, вслушиваясь в трели сверчков, в любовный говор бородача с казачкой, в чью-то одинокую песню на улице:
"Все тучки, тучки понависли,
На море пал туман.
Скажи, о чем задумался,
Скажи, наш атаман…"
Встревоженный всем этим, Василий со вздохом натянул одеяло на голову, задремал. И кто-то, показалось ему, нашептывал во сне: "Иди, паря, иди по правой дороге на Воронеж, а бородач останется здесь, у казачки. Надо же и ему определить свою судьбу".
……………………………………………………………………….
Не известно, с кем разговаривал маклер, но Шабурова не расстреляли и не отдали под суд, а совершенно неожиданно привезли из Ростовской тюрьмы и сунули в трюм стоявшего на Дону небольшого пароходика. Ночью же и отправили куда-то.
Не спал Шабуров. Сидя на кипе пропахших сельдями рогож, думал он о сыне и больной жене, о жизни, ставшей честному человеку мачехой, о рабочей партии, мечтающей кровью и борьбой перестроить весь мир.
Думы сменялись думами. И не было им конца и края. Вдруг он насторожился, так как сидевший напротив на груде кож и канатов человек в военной форме начал рассказывать слушавшим его ребятам о своих приключениях.
— Меня тоже арестовали, везут для искупления виноватости, — говорил он то и дело переставляя на днище бочки фонарь, отчего тени метались по лицам людей и по стенам трюма. — А в чем моя виноватость? До действительной службы работал машинистом на паровозе, потом отслуживал в Севастопольской крепостной саперной роте. Есть там у меня, в Севастополе, товарищ. Костей Анпиловым зовут. Мы с ним листовки против царя разбрасывали от самого вокзала и по всему Корабельному спуску, даже во флотских экипажах. За нами сыщик Дадалов несколько раз увязывался, но мы уходили у него из-под носа. Теперь же вот меня арестовали за мордобитие: приехал я в Ростов на побывку, да и застал жандарма на постели с моей невестой. Раз-раз, обоим физиономии поискалечил. Тут меня и заарестовали, да вот и в трюм. И сказали мне: "Ты, Стенька Разин, паровозы водить умеешь, зато и в тюрьму тебя сажать не станем, пошлем на искупление виноватости…"
— Вот что, Стенька Разин! — Шабуров рванул его за плечо. — Попридержи немного язык…
— Понимаю, молчу! — сразу протрезвев, умолк Стенька Разин и пересел рядом с Шабуровым, шепнул на ухо: "Развезло меня после выпивки, вот и сболтнул лишнее. Но вообще-то я — человек без сумления. На меня можно положиться. Спросите вот хотя бы Костю Анпилова, когда, ежели, будете в Севастополе…"
Разговор был прерван грубым голосом жандарма, просунувшего толстощекое лицо в люк трюма:
— Выходи, в Таганрог приехали! Все выходи!
Арестованных перегнали в хмурое каменное помещение у пристани. На узких окнах была густая решетка, стекла казались серыми и мохнатыми от пыли.
До запертых в помещении людей прорвались вдруг звуки колокольного набата, отдаленные людские крики.
— Наверное, опять резня, как в феврале власть устроила в Баку, а в августе в Тифлисе, в сентябре в Таганроге, — сказал Шабуров. — Натравливает народ на народ…
— Резня? — переспросил Стенька Разин. Он подбежал к двери и начал громыхать сапогами и кулаками, кричал: — Отворите!
Потом все колотили поочередно более часа. Даже охровая краска осыпалась, от косяка до порога двери дробной сеткой разрисовались трещинки, задребезжала поврежденная скобка.
Наконец, загремел засов. Отворилась дверь и в помещение кубарем вкатился рабочий с разбитым в кровь лицом.
Теперь уже никто не стучал в запертую дверь, люди окружили новичка. Ему платочком вытерли кровь. Стенька нашарил в кармане и подал кусок рафинада.
— Грызи, товарок. Это полезно для кровообращения. Грызи и рассказывай новости.
— Да что новости? — рабочий откашлялся. — Хотели мы унять еврейский погром и армяно-азербайджанскую резню, да нас полиция хвать за шиворот и в каталажку. Вчера трех наших машинистов паровоза отправили в Александровск. К какому-то генералу Миллер-Закомельскому.
— Неужели к нему? — переспросил Стенька. — Это же не генерал, а тигр лютый. Командует Седьмым армейским корпусом, на смотру бьет солдат кулаком в одно ухо, а в другое кровь брызжет.
— К нему, собаке, к нему, — подтверждает арестованный, часто дробненько крестится и шепчет молитву: "Господи, помилуй нас, на тя уповахом…"
Шабуров усмехнулся, взял рабочего за руку:
— Ты не хуже дьячка. Аль, на клиросе приходилось петь?
— Не приходилось, — возразил рабочий, доверчиво глядя в глаза Шабурову. — В воскресной школе недавно повторяли. Хозяин потребовал, вот и…
— Кончай разговор! — закричал конвойный через отворенную им дверь. — Собирай свои шмутки, погоним вас к поезду!
……………………………………………………………………………
