Сквозь железные решетки на окнах Шабуров угадывал, что везли арестованных через Донбасс. На Макеевке и Юзовке совсем не останавливались. А вот до станции Гришино добирались со многими остановками: то поврежденные забастовщиками мосты, то разрушенное полотно, то груды разбитых крушением воинских эшелонов. А на станции Гришино поездная охрана подверглась нападению рабочих, которые требовали освободить всех арестованных. Лишь стрельбой из винтовок и пулеметов был отбит натиск рабочих.
Дня через два прибыли в Александровск. Шабурова с товарищами привели к военному коменданту, рослому худощавому брюнету с водянистыми глазами и широченным ртом.
Так как никто не поддавался на уговоры коменданта и не соблазнялся обещанными им наградами, комендант ударил кулаком о стол, закричал:
— Да как вы смеете отказываться вести паровозы?! Теперь всем надо выполнять государев приказ. Разве вы не знаете, что турецкий султан в союзе с русскими крамольниками напал на Севастополь? Считаю до трех, и перед вами единственный выбор — вести паровозы или быть расстрелянными. Раз! — комендант вытянулся, напружинился, начал шарить взором водянистых глаз по лицам арестованных. Машинисты переглядывались, читая в зрачках друг друга мечущиеся мысли: "Глупо быть расстрелянными без всякой пользы для революции. Лучше поведем паровоз, но не доедем с карателями до Севастополя".
— Два! — визгливо выкрикнул комендант и рубанул воздух широкой ладонью. Глаза его вспучились, как у рака, по щекам расплылись багровые пятна. Снова взмахнул рукой, будто поднял дубину. Кончик языка уперся в пожелтевшие от махорки крупные зубы. Еще мгновение и прозвучит счет "три".
Шабуров шагнул к столу.
— Ладно, комендант. — Мы поведем паровоз…
Комендант опускается на стул, самодовольно улыбается и вытирает платком вспотевшую от напряжения шею
— Давно бы вот так. Идите с конвойными. Там офицер определит вас.
Шабуров еще тогда не знал, что в этот ноябрьский день и час, когда конвойный офицер приказал ему и Стеньке Разину подняться по железной лесенке в будку паровоза, за триста шестьдесят верст от них, в Севастополе, занималась заря военного восстания против царизма.
Но царь Николай Второй знал: его оповестили специальной депешей. И он приказал подавить восстание любыми средствами. Начальство заметалось, как угорелое.
Генерал Колосов носился по городу на автомобиле.
В казарме саперной роты было сплошное гудение. У окна, за винтовочной пирамидой, группа рядовых диктовала записывающему их Якову Кирхенштейну свои требования. Рядом унтер-офицер Максим Барышев давал последние наставления ефрейтору Анпилову.
— Ты знаешь, что причины нашего выступления более глубокие, чем незаконный арест властями матроса Горонжи. И мы не должны сводить свои требования к освобождению матроса. Нельзя дальше терпеть произвол властей в России. Об этом обязательно сказать на митинге. Мы начинаем выступление в надежде на помощь со стороны рабочих и крестьян, значит, в наших требованиях должны быть отражены интересы этих классов…
— Генерал Колосов пожаловал! — закричал кто-то в коридоре. — Принимайте гостя.
Вот и сам он показался в проеме двери. Обычно важный и неторопливый, на этот раз Колосов с разгона врезался плечом в толпу.
— Разойдись! — кричал он, хватая дрожащими пальцами позолоченный эфес сабли. Раздвоенная рыжеватая борода его металась по иконостасу крестов и медалей. — Под суд отдам, крамольники, за недозволенную сходку…
— Погоди, генерал! — преграждая ему дорогу, встал рослый, немного сутулый ефрейтор Анпилов. Он неожиданно взмахнул огромные бурые кулаки. Многие матросы знали, что этими кулаками прошедшим летом Анпилов сбил с ног старшего артиллерийского офицера Лукина во дворе крепостной церкви, сам повел всю полковую колонну артиллеристов на помощь потемкинцам. "Сплющит генерала в лепешку!" — подумали матросы. Но Анпилов не ударил генерала, лишь дерзко посмотрел ему в глаза и сказал: — Выслушайте наши требования, генерал!
— А кто вы такой, посмевший требовать? — лицо генерала позеленело, глаза вытаращились.
— Я выборное от народа лицо, — с достоинством пояснил Анпилов. — И мы требуем немедленно освободить наших товарищей из-под стражи, а офицеров наказать за грубость с нижними чинами. Немедленно снимите с ворот парка постыдное запрещение заходить туда собакам, матросам и солдатам. А еще на кухню загляните, ваше превосходительство. Интенданты ведь разворовали продукты, нас кормят гнильем.
— Запишите фамилию этого ефрейтора! — приказал генерал, глянув через плечо в надежде, что за его спиной стоит адъютант. Но он увидел лишь спину адъютанта, выпихиваемого солдатами в коридор. Холодок страха разлился в груди. Стараясь не выдать это чувство, генерал храбро выкрикнул: — Да у вас что, бунт?
— Теперь везде борьба! — громко, чтобы все слышали, ответил Анпилов. — Надоело людям ползать на животе перед власть имущими вельможами. Теперь мы сами возьмем, что нужно, ибо дарованное свыше или представляет собою лицемерие или быстро отбирается.
