Потом он залпом выпил вино. Они просидели так около часу, рассказывая различные истории (вернее, это доктор травил истории, реальные или вымышленные, а его наперсница смеялась и вставляла одно два словца о своей прежней, роскошной бытности), вдруг мистер Кроссел нечаянно спросил:
— Что вы обо мне думаете?
— Вы — наглец и тиран, — выпалила опьяневшая Пенелопа, но потом поняла, что совершила ошибку.
— Вы тоже не благовоспитанная девица, скажу я вам, да еще и ругаетесь как сапожник.
— Вы хотели услышать правду о себе, я ее вам открыла, но сапожником меня сложно назвать, ведь ругаетесь все время вы.
— Вот чертовка, медузы бы тебя ужалили в то место, где прикреплен твой язык. Если бы завтра не такой большой праздник, я бы устроил тебе взбучку.
Пенелопа расхохоталась и он тоже.
— А ведь я был красивым мужчиной в молодости, — доктор гордо выпрямился в кресле.
Пенелопа продолжала смеяться.
— Что тут смешного? — обиженно удивился он. — Я правду сказал.
— Вы — не может быть?
— Эх ты, встретились мы бы четверть века назад, каким красавцем я тогда был.
— Не знаю, в те времена я могла лишь просить есть и пачкать одежду.
— Да верно, ты ведь вдвое младше меня, крош-ш-ка, — он потрепал ее волосы, которые были собраны в простейшую прическу.
Когда пробила полночь, он поднял последний бокал и сказал, что праздник закончен.
Пенелопа, немного опьяневшая и веселая, поплелась домой, напевая старинную песенку, а доктор по-прежнему остался сидеть в своем укромном месте и раздумывать.
На календаре обозначалась уже середина января, первая половина которого незаметно промелькнула в различных хлопотах, другая несла еще больше забот. Северные морозы (перепутавшие, видимо, берега Британии с Гренландией) понемногу отступили и снег, постепенно превращаясь в лужи, ночью снова замерзал, днем же наступала оттепель. Скользкие дорожки, плохо посыпаемые, стали проблемой для многих жителей. Ребятишки радовались, катаясь на льду и протирая до дыр свои ботинки, а вот поколение постарше (особенно пожилые) разделяло иное мнение. Мужчины, возвращавшиеся после вечерних попоек, кубарем летели наземь. Женщины разных возрастов для безопасности собственного здоровья ходили только парами: на рынок, прогуляться, по делам, что летом могли делать и в одиночку. Лошади скользили по льду, к услугам наемных экипажей прибегали только в случае крайней необходимости.
В такие деньки у доктора Кроссела было много работы. Приходилось становиться умелым костоправом, хирургом и хранителем чужих тайн. Перевязки больных сменялись одна за другой, причем многие его небогатые пациенты не могли сами добираться до клиники, и их приходилось посещать. Он ворчал, выходя из дому в восемь, и ворчал — возвращаясь около восьми вечера. Пенелопа постоянно сопровождала его, как собачонка. Она умело скользила по льду, так как еще в детстве обожала это делать. Ее старенькие ботинки, разношенные и потертые, больше походили на лыжи. Доктор Кроссел держался не так уверенно на льду, поэтому он брал ее под руку. Пару раз он свалился наземь, но тогда его спутнице приходилось выслушивать поток самых язвительных замечаний и ругательств, относительно своей беспечности, вернее, почему она его не удержала.
Хотя бывали деньки, когда они не могли на протяжении дня выйти из клиники. Особенно доктору приходилось возиться со старыми матронами. Кроме обычных жалоб на вывихнутую щиколотку или ноющий локоть, или (не дай Бог) сломанную руку, он выслушивал порцию рассказов о состоянии всего тела. Казалось, иные женщины стеснялись проронить и слово о том, как они себя чувствуют, но бывали очень жалостнолюбивые леди. По вечерам он подымался к себе и запирался в гордом одиночестве, не желая видеть даже Милен. Однако старая служанка проговорилась своей наперснице, что был случай, когда доктор почти что ударил женщину.
— О, расскажи мне, Милен, прошу тебя.
Дело обстояло вот как:
Неоспоримо поддерживая свою репутацию, Фредерик Кроссел оставался доктором, которому приходилось иметь дело с женщинами-пациентками в число которых входили проститутки. С этими особами мистер Кроссел вел себя на пределе вежливости врача и презрения добропорядочного господина. В клинику он их не допускал, но некоторые особо бесстыжие пренебрегали этим запретом. И самой яркой представительницей растерявшей всю совесть и стыд, по словам Милен, оказалась «королева» Лелейн (некогда это был ее сценический псевдоним, который перешел в употребление, как имя), заявившись прямо к доктору в кабинет.
— … Это был самый ужасный скандал, который мне довелось слышать. А как бранятся господа различных сословий я слышала немало на своем веку. Она вцепилась в него, будто кошка, он же отбросил ее, с той яростью, на которую был только способен…
