По приезду, тетка очень удивилась столь поспешному визиту, который нанесла ей сестра с племянницей. Она ожидала их лишь в середине января. Но, несмотря на такие неудобства, Эмма казалась безгранично довольной, что заполучила такое общество.
— Что-то случилось? — спросила она, как бы между прочим, когда принесли чай.
— Изгнанная мною дочь вернулась домой, мистер Эсмондхэйл потребовал от меня такой жертвы.
Эмма поставила чашечку на блюдце и спокойно ответила:
— Диана, твой случай не самый худший — вернулась домой твоя родная дочь, которая вынуждена будет подчиняться тебе, а мне придется терпеть проделки миссис Майерсон.
— Она…? Приедет?
— Да, погостить у отца две недели.
— Эмма, бедняжка, как тебе не повезло.
Мой читатель, если ты не догадался о ком идет речь, я напомню — о зловредной мисс Файнел, которая теперь именовалась миссис Майерсон. Она должна была появиться через три дня и погостить в отчем доме две недели. Сэр Магнус накануне получил от нее внушительных размеров письмо, около часу изучал его содержание, закрывшись в кабинете, а жене сообщил кратко о приезде.
Сегодня за обеденным столом, Джулия и Диана встретились с этим достопочтенным господином. Мисс Эсмондхэйл в его присутствии испытывала легкое замешательство, старалась казаться еще более лучшей, чем была на самом деле. Боялась его изучающего взгляда, бледнела всякий раз, как он останавливал свой острый взор, излучаемый из-под бровей, сверлящий ее до самых костей. Говорил мало, почти все слова составляли приказы для прислуги или рекомендации жене, в этом доме он был король и император, никто из родных не осмеливался ему возражать.
Наконец подали десерт, обеды и ужины в этом доме длились очень долго, пока хозяин не закончит, никто не осмелится встать из-за стола и удалиться. А ел он, как многие пожилые люди, с черепашьей скоростью — долго рассматривал преподнесенное ему блюдо; подносил ложку с супом, принюхивался, рассматривал, изучал вкус во рту. Джулия, как завороженная, украдкой наблюдала за его движениями; леди Файнел и Диана вообще подолгу не притрагивались к еде, имели возможность перемолвиться парой словечек, расхвалить повара или поделиться дельными замечаниями и советами. Казалось только Мориссон (кузен Джулии) получал удовольствие таких затянувшихся трапез, за это время он поглощал огромное количество еды, до той степени, что его живот выпирал из-под жакета, ни один тугой корсет не в силах был скрыть этот изъян.
Десерт пришелся по вкусу хозяину, у него слегка поднялось настроение, он вышел из своей угрюмости, позвал лакея и громко приказал:
— Зови Глору, пусть эта старая развалина раздаст всем указания как правильно переставить мебель и повесить портрет:
— Портрет? — тревожно переспросила его жена. — Дорогой, о каком портрете ты говоришь?
— Нет, стой! — он не обратил никакого внимания на замечания Эммы и продолжал дальше повелевать слугами, — Скажи ей, чтобы все было как прежде.
Лакей поклонился и тут же исчез за дверью. Тогда сэр Магнус ответил на расспросы жены:
— Портрет моей первой супруги.
— Но боюсь, слугам некуда будет его повесить, уже и места не осталось для еще одной картины.
— На прежнее место, — старик задержал свой взгляд на прожорливом Мориссоне, заглатывающем еще одно сливочное пирожное.
— Но там же наш семейный портрет?
Этот вопрос остался без ответа. Призвав своего камердинера, удалился прочь, дамы тоже были вынуждены уйти в гостиную, а Мориссон приказал принести ему Хересу.
То, чего так долго опасалась Эмма все-таки сбылось — в течение двух дней были отменены все визиты, а тем временем дом стоял кувырком, старая служанка, дряхлая как столетний пень, вспоминала, как было при леди Талиен, которая теперь с надменным торжеством красовалась на почетном месте.
Джулия долго со смешанными чувствами всматривалась в изображение некрасивой дамы в лиловом платье стиля ампир и низкорослого молодого человека с раскрасневшимся лицом. Это были Талиен и Магнус Файнелы.
Оказалось, что перестановка коснулась даже гостей этого дома. Немного унизительно было, когда мисс Эсмондхэйл переселяли в другую комнату. По приказанию хозяина, для его дочери должны приготовить ее любимую спальню, но в ней уже расположилась Джулия. Молодой барышне пришлось впопыхах переезжать на новое место, в другом конце коридора, старуха Глора с немыслимой бранью выставила Джулию, чуть ли не в ночной рубашке.
После этого леди Файнел вызвала к себе врача и приказала подать ей валериановые капли. Серьезное нервное расстройство уложило Эмму на целый день в постель. Верная сестра исполняла роль сиделки и священника — подавала терпкий чай и выслушивала все жалобы.
