— Но я не знаю, как подступиться к этому человеку, потому как внешне ничем не выдает свои печали и беды, лишь чуть бледнее, чем прежде и много серьезнее, а еще молчит.
— А он знает о вреде, нанесенном его жизни?
— Точно не берусь утверждать, но неужели этот человек не догадывается вовсе, неужели не скажет себе — все несчастья, постигшие меня, несправедливы.
— Так станьте ему опорой, помогите ему.
— Если он ее примет…
Тем временем, они через чердак взобрались на крышу. Пенелопа подошла к парапету и залюбовалась полуденным пейзажем, залитым солнечными лучами, облаченным в весеннюю свежесть и молодость. Она постояла так несколько минут, в течение которых ее никто не тревожил, придавая значение малейшим забавным мелочам, каждому незначительному очагу чарующей естественности: пруд скрылся от посторонних глаз под ивами и лилиями, деревья заслоняли разросшийся розарий и цветник, поля поросшие бурьяном, ожидали деятельных рук, рабочие постройки — ремонта, а сам дом — хозяина. Подымаясь сюда, барышня заметила десятерых рабочих (хотя на самом деле их куда больше), наводивших лад в здании. После этого им еще предстояло привести в порядок и самый захудалый сарай и ограждения.
— Вы знаете, мистер Мартин, я думаю, что человек вы неплохой и ваш друг, попавший в неприятную ситуацию, должен быть более снисходителен, поскольку может оказаться тоже повинен в чем-то, как и вы, навлекая неприятности на других, и не задумываясь об этом.
— Мой друг, если можно его так называть — хороший человек и он, насколько мне известно, никому вреда не принес и знающие его люди с детства о нем отзывались хорошо.
«Возможно, просто вы не все знаете», — подумала барышня, подавляя в себе горечь и желание высказаться о «добром» его друге.
Спустя полчаса они вернулись к остальной компании и конечно же румяное лицо Пенелопы и улыбчивость Генри были замечены зорким взглядом, поскольку стеклышки лукаво поблескивали поверх газеты до самого вечера, а довольство Джонсона и того дольше — его предчувствия всегда сбываются. Сюзанна была в этом плане более бесхитростна, она встретила возвратившуюся парочку замечанием, что все интересное они, конечно же, пропустили.
— Папа нашел заячью семью, — пояснил маленький Эдвин.
— И мы кормили диких гусей, — многозначительно добавила Бетти.
— Я очень рад, что вы находите этот край интересным для себя, — заявил довольный Генри, — когда я поселюсь здесь, предпочитаю, чтобы это вошло в традицию и паломничество совершалось из года в год. Кроме того, устроить ежегодную рыбалку и охоту.
— О да, а если в этом доме появится еще и милая спутница жизни, тогда старина Чарльз и госпожа Сюзанна будут приезжать сюда еще охотней, — лукаво добавил Джонсон.
Подсаживая Пенелопу в экипаж, Генри как-то торопливо ее поблагодарил за все:
— Теперь я стану для моего друга ангелом-хранителем и в этом вы мне помогли, мисс Эсмондхэйл.
Пенни не могла не улыбнуться на это милое заявление, но оказавшись в экипаже и скрывшись из его виду, не смогла уже скрыть и проступающую горечь. Друг Генри не слишком и заслуживал приобрести такого ангела-хранителя.
Вечер сулил новую встречу с ним, поскольку Джонсон полчаса уговаривал друга съездить к себе в коттедж. Мистеру Мартину дозволено было разве что переодеться и снова вернуться в их компанию. А если Чарльз Мэдиссон Джонсон чего-то желал, то добивался этого любыми путями. Вот и новый повод поговорить о том и сем (вернуться к разговору о друге Пенелопа уже не желала, ибо самообладание на этот счет ее подводило). А общие беседы сегодня сводились к впечатлениям, оставив истории только четвертую часть.
— Ох, и славненько я набегался, — молвил довольный Джонсон, — как приятно порой тряхнуть стариной.
— Ты не такой старый, тебе только тридцать два, — заметил мистер Мартин.
— Вот то-то и оно, что мне уже тридцать два и я не могу, как прежде, наслаждаться присущей тебе молодостью, дружище.
— Я на семь месяцев тебя старше, — возразил Генри, — так что, кто тут действительно старик, так это я.
— Ошибаешься, ты еще зелен, друг мой, несмотря на семь месяцев тебя старивших.
Генри лишь ухмыльнулся на такое дружественно-дерзкое заявление.
— Мисс Эсмондхэйл, фея очей моих, — обратился Джонсон к даме, — славно ж мы сегодня погуляли, надеюсь, поездка принесла вам только приятные впечатления.
— Впечатления у меня остались самые радужные, ваш край шиповника и дроздов пленил мое воображение.
— О да, он так прелестно благоухает, — добавила Сюзанна, закончив вязать шарф и предложив что-нибудь почитать.
— Милая моя женушка, все на твой выбор, публика у тебя самая, что ни есть благодарная, в моем лице уж точно.
— Право же, Чарльз, я не знаю, может посвятить этот вечер поэзии. Я знаю наизусть пару небольших стихотворений Поупа — «Умирающий христианин — своей душе» и «Человеку посвящен»[21].
— Наизусть! Милая моя, да ты натолкнула меня на мысль прочесть нашим друзьям одно наше небольшое сочинение.
— Неужели то?
— Да, да…
Это было совместное стихотворение четы Джонсонов, которое они сочинили еще до замужества и периодически вспоминали его, ностальгируя:
