Рано утром 26-го мы уже были в пути и прошли небольшой остров Килило, реку Луфунгу и мыс Катимба, где сделали привал, намереваясь двинуться дальше после полудня, если погода прояснится. Но легкая зыбь напугала моих доблестных матросов. Они сказали: «Озеро плохо, и каноэ снова ломаться» — и убедить их продолжать путь я не смог. Даже ваджиджи, которые всю свою жизнь прожили у озера, были так же плохи, потому что они принесли мне назад свою плату за наем, говоря: «Пусти нас обратно! Мы не хотим умирать». Чего бы только я не отдал за вельбот с командой с военного корабля на шесть недель! Тогда я был бы в состоянии что-то делать вполне удовлетворительно, вместо того чтобы ползать из залива в залив, не получая встречных пеленгов.
Вся опасность, угрожавшая нам, проистекала из привычки здешних жителей ходить вдоль берега, почти касаясь скал. Туземцы настаивают на следовании этим курсом, а ежели налетает внезапный шквал, уходят под берег. Такая крайняя робость на самом-то деле ведет к опасности, хотя туземцы и не могут этого понять. Но ведь часто замечалось, что трусы в действительности рискуют больше и чаще попадают в беду, нежели те, кто мужественно смотрит фактам в лицо.
Холмы теперь становятся ниже и отходят дальше от озера. А 28-го мы прошли между островом Кабого и материком. Пролив длиной в две с половиной мили имеет у входа, где расположены песчаные мели, 300 ярдов ширины, а в середине он расширяется до полутора миль.
Мы высадились на остррове и от Жителей получили немного |рыбы в обмен на пальмовое масло, которое те очень любят. Остров густо заселен, (плодороден и хорошо обработан. А хижины, стоящие по одной на своих участках с посевами, в тени сикоморы или какого-нибудь другого лесного гиганта, вызывали ощущение мира и безопасности, чего нам недоставало со времени выхода из Кавеле. Напротив, на материке, находилась только деревня вождя. Как на острове, так и на материке много веерных пальм.
Здесь была масса птиц самых различных видов. По плавающим листьям лилий (ими была покрыта значительная часть поверхности воды) расхаживал красивый, тонко очерченный коричневый водяной пастушок с белой головой и шеей, разыскивая среди цветов насекомых для своего обеда.
В конце пролива песчаная коса почти соединяет остров с основной сушей, и здесь, среди массы тростника, была пристань. Несколько узких проток пропускали малые каноэ туземцев, множество которых быстро и бесшумно двигалось от одного пункта к другому. Наши же тяжелые лодки могли подойти к берегу лишь с большим трудом: их пришлось толкать и тащить волоком, ломая тростник с обеих сторон. А он рос настолько густо, что люди могли вылезать и толкать ложу, стоя на сломанном тростнике.
Вождя звали Понда, а название деревни — Карьян Гвина. Понда был одним из двух сыновей вождя, который раньше управлял (или претендовал на то, чтобы управлять) всем округом Кавенди. Но по смерти старика он распался на множество частей, и сыновья удовлетворились тем, что поселились на берегах озера. Через какое-то время они рассорились,
Жители весьма подозрительно относятся к тому, чтобы допускать чужих внутрь деревни. В самом деле, группа ваньямвези, посланных Мкасивой, вождем Уньяньембе, со скотом в подарок его дочери, вышедшей замуж за Понду, вынуждена была расположиться лагерем снаружи.
Отчасти, может быть, это произошло из-за того, что, к несчастью, по дороге варори украли у ваньямвези подарок Мкасивы.
Получив разрешение войти, я отправился в деревню и нашел, что она хорошо защищена и разделена на несколько частей внутренними (палисадами, расходящимися по радиусам от открытого пространства в центре.
По обе стороны от ворот, ведущих в жилище вождя, положены два бревна в виде скамеек для людей, ожидающих приема, а над ними — около 40 человеческих и полдюжины звериных черепов.
В деревне собралась толпа, смотревшая на двух безобразно уродливых старых ведьм, танцевавших под звуки больших барабанов, в которые били мужчины. Одежда старух состояла из весьма скудных поясов из луба, — пучков длинных волос (зебровых хвостов), привязанных к коленям и локтям, и колец с колокольцами вокруг лодыжек.
Вождь прислал мне немного кислого молока и муки, а я сделал ему небольшой ответный подарок, выразив надежду, что либо он меня посетит, либо я нанесу ему визит. Но вождь отказался от всякого общения, ибо, как я услышал позднее, полагал, что я — колдун, способный украсть его малый ум и оставить его полным идиотом, если получу возможность на него взглянуть.
Я повстречал здесь молодого мсуахили, с которым познакомился в Уньяньембе. Он явился торговать, так как слоновая кость была очень дешева: можно было купить фрасилу за 12 доти, но, хорошо поторговавшись, он получил две фрасилы за 18. Он горько жаловался на высокую цену рабов — 12 доти за девушку и 5 или 6 за ребенка были, но его мнению, непомерной ценой.
