— Детка, никто из нас не может представить какую боль испытывает твоё сердце, потерявшее свою вторую половину. Мы даже не пытаемся, — её глаза действительно полны жалости. — Но попробуй понять: от того, что ты ненавидишь мир он не станет лучше. Он останется таким же дерьмом, а вот твоя человечность сгниёт. Разве Луи это понравилось бы? Видеть тебя озлобленным и полным ненависти?
Гарри даёт ей знать, что она права, приподняв уголок губ в кривой улыбке, оставив при себе тёмные мысли. Он понял сегодня, когда увидел брошенный и разграбленный магазин: они всего лишь бултыхаются в медленном потоке смерти — мусор, подхваченный разбушевавшимся течением сточной канавы.
Ей удаётся достучаться до его эмоций, разбитых исчезновением из них Луи. Злость на друзей сходит на нет, но полное мрачной обречённости настроение остаётся с ним на протяжении этого долгого дня, и вряд ли покинет теперь когда-нибудь.
Солнце клонит к западу свой обжигающий бок, день истончается, и отрезка голубой линии, прочерченной уверенной рукой Луи на карте, остаётся всё меньше. Элизабет шелестит сладостями из сумки Саманты — сухие пайки и консервы военных, которыми поделился капитан, забыты до других, более отчаянных времён.
На звук разворачиваемого шоколада Лиам морщится, но Элизабет силой заставляет его поесть. Бледность со щёк почти ушла, и только в глазах застыла странная смесь тоски и удивления. Он благодарно берёт свой твикс и методично пережёвывает, будто вовсе не чувствует вкуса. Всех заботит его странное недомогание, внезапно нахлынувшее и незаметно отступившее.
— Я возьму вот эту, — пальцем Гарри указывает на печенье в синей обёртке, и Бетси с готовностью протягивает ему упаковку и банку газировки.
Орео любил Луи. Засовывал целиком в рот и запивал своим несладким, чисто английским чаем. Гарри морщился на это и всегда был равнодушен к двум шоколадным монеткам с белой прослойкой крема. И лишь крошки печенья в уголках губ Луи доставляли удовольствие, делая поцелуй слаще.
Высокие стволы деревьев обступают машину со всех сторон, ломятся в закрытые двери ветками-лапами, скребутся в стёкла, будто иллюзорные чудовища. Тени удлиняются, словно предвестники ночи, предупреждают о том, что скоро, очень скоро, солнце исчезнет за горизонтом.
Гарри только и остаётся, что разглядывать твёрдую кору, покрывающую стволы или сочную зелёную траву у корней. Вечерний лес густеет, подобно остывающему шоколаду в чашке, только не несёт с собой сладости. Лишь горечь страха.
Вопрос Найла не достигает рассеянного от переживаний и усталости внимания, но звучат слова Лиама в ответ, и Гарри проникает в их смысл.
— Я отошёл от машины, потому что услышал шум за магазином. Я знал, что Гарри и Саманта зашли внутрь, и прошло более нескольких минут, поэтому в здании заражённых не могло быть — ребята бы уже дали нам знать. Но оставалась вероятность, что кто-то сидит в засаде на заднем дворе.
— Эти твари не устраивают засад, — фыркает Найл. Лиам опускает подбородок и красноречиво смотрит другу в глаза, пока заинтересовавшийся их разговором Гарри не замечает удивлённое выражение на лице Хорана. — Ты думал, там люди!
— Верно, — кивает Лиам, довольный пониманием со стороны приятеля. — Это мог быть хозяин заправки, спрятавшийся от испуга. Или кто-то другой. Кто-то хуже.
— Нас могли отправить на тот свет ради одной только машины, — соглашается Сэм.
— Ты говоришь, будто Найл, — Элизабет тянет руку и с тревогой касается плеча подруги. Саманта не оборачивается, внимательно смотрит на дорогу впереди, но отвечает ровным голосом. И Гарри не знает, успокаивает ли её ответ, или пугает сильнее.
— Такие времена настали, Бетс. После столкновения с военными я склонна видеть угрозу во всех и каждом.
— Люди всегда были дерьмом, — заводит любимую тему Найл. — Сейчас сломались барьеры, и вся эта грязь полезла наружу.
— Не все, — с усталостью отмахивается Лиам. Ему, как служителю закона, как человеку, посвятившему жизнь защите прав, больнее всех слышать горькую правду, обёрнутую в грубые слова. — В любом случае я должен был проверить.
— Что ты нашёл, Ли? Почему тебе стало плохо?
Гарри в который раз поражается крепости их дружбы: задавая эти вопросы Найл задерживает дыхание, вглядывается в Лиама, будто может увидеть причину в чёрточках его уставшего лица.
— Я нашёл хозяина магазина и его семью.
В салоне застывает напряжение, вьётся закручивающимся дымком вокруг запястий и лиц, сковывает. Никто не хочет спрашивать о деталях, и в глубине себя, молча, каждый из них сочувствует Лиаму, увидевшему это.
— Они все оказались убиты, — вопреки молчаливой мольбе не говорить произносит Пейн. — Все, до единого. Даже дети.
Чувства облегчения от того, что им удалось увеличить запасы провизии и под завязку наполнить бак бензином не встретившись с заражёнными, не наступает. Напротив, каждый теряет воздух в тяжёлом, испуганном выдохе. Страх возращается вновь и вновь. Регулярный, как дыхание, нежеланный, как ночной кошмар, он преследует их вновь и вновь, не разжимает ледяных объятий.