— И ты убил их лишь потому, что они не смогли избавиться от заражённого члена семьи. Ребёнка! — подбородок девушки трясётся, и кажется она вот-вот заплачет. Но у Гарри нет сил вытянуть руку и успокоить её: все его мысли всё ещё подчинены жестокой правде о том, что они оставили Луи. О том, что Луи мёртв. Трагедия, что разыгралась меньше суток назад в этом месте его и вовсе не волнует.
Но она заботит Найла. Он задумчиво кусает губы, меряет шагами потрескавшийся старый асфальт. Что-то в его голове, какая-то мысль или догадка, заряжают неуёмной энергией, не позволяют устоять на месте.
— Ты врёшь, — змеёй шипит Лиам. — Я разглядел их всех. Я стоял там и думал, какая же сволочь, какое подобие человека могло поступит так с целой семьёй. Каждое лицо в той яме врезалось мне в память. И ни одно, — Лиам повышает тон и его голос становится резким и высоким, звенит чистой яростью, — ни одно из них не было исковеркано болезнью.
Зейн внимательно смотрит в его глаза, но ничего не говорит. В опустившейся на парковку тишине, в подступающем с запада вечере слышно как шумно дышит Лиам. Его неприязнь разливается вокруг, и каждый может почувствовать напряжение между родственными душами, такими разными, но обречёнными встретиться в чужой стране, в эпицентре разыгравшейся эпидемии.
И только Найлу кажется плевать на их невозможные, но обязанные существовать отношения. Он поворачивается к Гарри и говорит последнее, что каждый из них готов услышать:
— Мы должны вернуться за Луи.
Гарри пронзает боль — болит всё тело, до костей. Он обречённо стонет в шею Саманты, а руки его, словно безжизненные плети, повисают вдоль тела.
— Найл, пожалуйста, — умоляет Элизабет. Она едва может выдавить из себя слова, шокированная заявлением Хорана. И даже Лиам кажется забыл о своей непутёвой паре — его глаза внимательно изучают Найла в попытках докопаться до истины сумасшедшего заявления. — Ты делаешь Гарри больно.
— Нет, вы не понимаете, — бледные глаза круглые, но не от страха. В голубом море глаз Найла плещется удивление пополам с надеждой, и глядя в них Гарри тонет. — Мы должны вернуться! С ним всё будет в порядке! С Луи всё будет в порядке!
— Ты свихнулся, — бросает Гарри, как плевок. Он отстраняет Саманту и поднимается с капота машины, полный решимости уйти, но Найл хватает его грязную, слабую руку и тянет обратно.
— Только подумай, — тараторит он. — Помнишь ту первую, которая врезалась в стекло автомобиля в парке аттракционов? Я помню только чёрные дёсны, словно вместо крови в её теле мазут. А потом на электростанции: военные стреляли в заражённых, что приходили к ограждению. У всех были тёмные рты, это легко было заметить даже издалека.
Гарри всё ещё не понимает, о чём рассказывает его друг. Он хочет уйти, но цепкая хватка пальцев на его запястье мешает. Рука потихоньку немеет — Найл сжимает до боли, но Гарри и слова не может вставить. Остаётся терпеть и слушать, хотя доносимая истина ловко ускользает от его понимания.
— И вчера в лесу после этой западни, что устроил нам Зейн, меня что-то смутило. Я остался дежурить последним, под утро, и всё смотрел в эти детские лица.
— Да к чему ты всё это говоришь?! — не выдерживает Саманта. Она стоит ближе всех, чувствует, как громко и лихорадочно бьётся сердце Гарри. Вот только бьётся оно не от страха и не от боли, которая была, но схлынула так же внезапно, как появилась. На смену ей пришла возрождающаяся надежда.
— А к тому, — Найл тоже повышает голос. — Ты же смотрел на них вместе со мной, Гарри. Что ты видел?
— Детей.
— Именно, Гарри, детей! Ни на ком из них я не видел тех язв и отвратительной густой черноты во рту. Их дёсна были розовыми и абсолютно здоровыми. И сейчас я внезапно подумал: а что если болезнь отступает, когда человек умирает? Что, если вирус самоуничтожается или как-то сковывается в мёртвом организме?
— Ты точно свихнулся, — пренебрежительно кривится Зейн. — Какой прок от вашего друга, если он будет здоров, но мертвец?
— Я что-нибудь придумаю, — продолжает взволнованно говорить Найл, заглядывая Гарри в глаза. — Давай, Эйч, соглашайся. Мы должны рискнуть и попробовать. Если есть хоть один шанс, что Луи можно вернуть, разве ты не воспользуешься им, как бы больно ни было при неудаче?
— Найл, это глупо, — встревает Лиам. — Мы ничего не знаем об этой болезни, и твои выводы слишком скоропалительны.
— Вот именно — мы ничерта не знаем об этой болезни! — взрывается Найл. — Я видел их дёсна! Они были здоровы!
— Ты что, грёбаный врач? — приподнимает брови Зейн.
Тепло и чувство покоя заливает Гарри, мысли мелким смерчем кружатся в беспричинной радости. Ему почти удаётся засмеяться, когда колени подгибаются, и он падает. Земли не оказывается под ногами, а вокруг нет света, а Гарри всё падает и падает. И последним, что слышит, является гордый ответ Найла:
— Я грёбаный дантист!
========== Часть 12 ==========